–  Хей! На коней! — скомандовал зычным голосом. — И быстрей, быстрей!.. Нет у нас времени!..
– И добавил про себя: «Потому что пришло наше время!». Но вслух говорить не стал эти слова. Ни к чему это — смущать своих людей странными словами. Да и что это такое - «наше время»? В этом самом «нашем времени», в нём ведь не только жить возможно, а ещё скорее помереть... «Вот порубят их сейчас - вот и будет их время!» — Осман едва удерживал смешок, так и рвавшийся на губы. Ведь и его могли порубить. Такое пришло время. И ему в этом времени было хорошо. И он знал, что и его людям, которых могут сейчас порубить, тоже хорошо в этом времени...

Вылетели всадники лавой из ворот крепости. Сару Яты смотрел, как запирают и укрепляют ворота. Часть оставленных с ним людей поставил на стражу ворот, других послал на стены. Поднялся с ними. Теперь и у него пробудилось то самое чутье, и вело его, приказывало беспогрешно, командовало...

–  Луки наготове! Битва идёт - не стрелять!..

–  А мы - метко! Своих не подстрелим!
– крикнул один молодой удалец.

–  Стрелять только тогда, когда я прикажу!
– сухо и громко произнёс Сару Яты.
– Будете стрелять, если к воротам прорвутся...

Сверху видно было, с высоты стен, как пошла битва... При Османе было совсем мало людей, в сравнении с тем, сколько было воинов противника. Единственное, чем они могли взять, - куражом, азартом, отчаянностью... Крик Османа летел над битвенной навалицей, будто орёл над равниной. Он выкрикивал отчаянно:

–  Вперёд!.. Вперёд! Вперёд!..
– И вдруг вырывалось из глотки простое, зычное, призывное: - У-у!.. Ху-у!..
– громчайше...

Он не щадил себя; знал нутром, что не надо щадить себя! Сейчас не надо. Быть может, и надо будет когда-нибудь. А сейчас, теперь, - не надо!..

И он кричал, выкрикивал, одушевляя своих людей. И сам летел на коне, налетал, рубил размашисто. Всё его существо преобразилось в чутье обострённое до самой последней, предельной крайности. Тело его живое, ноги, руки — всё живо было чутьём. Не было мысли, одно лишь чутье одушевляло жизнь; и уклоняло, спасало от смерти, от раны. Чутье сгибало голову Османа, заставляло вдруг пускать или на миг сдерживать коня. Чутье ведало молниеносно, молниево всеми нападениями; и повинуясь беспрекословно чутью, Осман вскидывал саблю - хороший булат, ещё из отцова сундука... Кровь, множество смертей, крики боли; и это звучание гибели, звуки уничтожения человеческого тела, состава телесного, — прерывистый костный хруст, врубание в мышцы... Оружие одолевало металл доспехов. И звучание искореженного доспеха, кольчуги-джуббы, раненной, прорванной сильным клинком, сменялось тотчас единством многих звуков убиваемого, разрубаемого, ещё живого человеческого тела... И всё это была его жизнь, жизнь Османа, сына Эртугрула. Он счастлив был, он жил полной жизнью...

Движение битвенной гущи вынесло Османа верхового к самому сердцу этой битвы. И сердце это было — отчаянный воин в хорошем доспехе. И хороший франкский меч размахивался над головами противников, опускался хрусткокостяно, рубил, бил верно... Шлем, какого прежде Осман не видывал, такой был, что нельзя было никак разглядеть лицо отважного смельчака... Осман прорвался к этому всаднику, но прорвался со спины, с тыла. И потому закричал решительно:

–  Хей! Ты!..

И лишь когда всадник обернулся на крик, Осман ударил!..

Звучание его удара затерялось тотчас в общем звучании битвенном... И тотчас битвенное движение понесло Османа прочь от этого всадника, прочь...

И тут огромное чутье, которым жило теперь всё существо Османа, оказалось и чутьём полководца. Он уже знал, что противники побеждены, что они бегут, отступают. И чутье сказало тотчас, мгновенным дыханием, резким дыхом, сказало, что делать!..

Предки Османа не стали бы преследовать бегущего, отступающего врага; махнули бы рукой и тронулись бы, не оглядываясь, на свои кочевья и пастбища. Но Осман теперь сделался иным, время его пришло! И он закричал призывно для своих:

–  Бейте врагов, бейте! Не пускайте. Не давайте им уйти!.. Не давайте им уйти-и!..

И всем этот голос вдохнул в души воинские распахнутые радость погони, преследования, всем людям Османа, всем его акынджилер!..

Все рванули гнать бегущих. Узнали, что за восторг взахлёб, такой восторг, - рубить бегущих, отступающих. На это было неписаное право битвенное - убить, зарубить труса! А кто бежал, показал спину, тыл, тот уже сделался трусом, подставил спину, затылок взмахам, замахам сабель и мечей...

Не выдержал и Сару Яты, вылетели из ворот крепости всадники и также пустились вдогонку за убегающим противником. Вопили радостно во все глотки многие, вертели саблями, вскинув кверху руки... Погнали!..

Войска Эски Шехира и Инёню были разбиты.

Осман, Гюндюз, Сару Яты спрыгнули с коней усталых. Обнимались, хлопали друг друга по плечам, по спине... В сознании Османа мерцало смутно, прерывисто: «Сколько людей мы потеряли?.. Надо побранить Сару Яты!.. Я приказал ему оставаться в крепости...» Но всё это надо было сделать, сказать после, потом, потом... Люди, окровавленные, захмелевшие в битвенном угаре и кураже, собирались вокруг Османа, толпились... Шумели радостно...