Темнота моя уютна, как пальто,

много знаний человеку ни к чему,

знать полезно человеку только то,

что положено по разуму ему.

Но если крикнет Русь святая:

«Вернись, тебя я награжу!» –

то я, душою сладко тая,

«избави Господи» скажу.

Подобные слепым несчастным нищим,

вокруг себя руками жалко водим;

не в том беда, что смысла в жизни ищем,

а в том беда, что изредка находим.

Вчера во время шумной вечеринки

подумал я, бутылку наклоня,

что скучными получатся поминки

по мне из-за отсутствия меня.

Я подлинный, наверно, литератор,

поскольку никакая не богема,

а рьяный и тупой эксплуататор

загадочно доставшегося гена.

Я всё живу, как будто жду чего-то.

События? Известий? Благодать?

С утра уже томит меня забота

не просто жить, а слепо ожидать.

Как будто я повинность отбываю,

как будто я копаюсь в нудном томе,

как будто я вколачиваю сваю…

А я сижу в гостях в культурном доме.

Я чувствовать начал и стал понимать,

что кроме отсутствия сил

я всё, в чём меня родила моя мать,

дотла на себе износил.

Чтоб легче было старость пережить

и сутки ощущались не пустыми,

нас годы научают дорожить

житейскими привычками простыми.

Чтобы смешной не быть фигурой

среди людской душевной стужи,

мы все припудрены культурой,

но кто – внутри, а кто – снаружи.

Недаром я пою хвалу Творцу:

такие сочинил он организмы,

что в душу могут нужному лицу

втереться сквозь отверстие для клизмы.

Думаю, что видят уже многие

признаки грядущего конца:

ширятся успехи технологии

и ужесточаются сердца.

Бездельник, шалопай и лоботряс,

не думая о грустных перспективах,

по-моему, умней во много раз

ровесников усердных и ретивых.

Когда по всей Руси кресты с церквей

срывали под азартный шум и смех,

везде в такой толпе стоял еврей,

и он тянул канат сильнее всех.

Сократ, поднимающий чашу с цикутой,

легко завершающей трудные годы,

весьма наслаждался, наверно, минутой

последней, уже совершенной свободы.

На жизненной дороге этой длинной,

уже возле последнего вокзала,

опять душа становится невинной,

поскольку напрочь память отказала.

Весьма печальны ощущения

от вида сверстников моих:

их возрастные превращения

не огорчают только их.

Всю жизнь мою с утра и дотемна

я горблюсь над податливой бумагой;

отсутствие достойного ума

природа компенсирует отвагой.

Напрасно языком я не треплю,

мою горячность время не остудит:

ещё я с кем угодно пересплю,

пускай только никто меня не будит.

Во мне ещё мерцает Божья искра

и крепок ум, как мышцы у гимнаста,

я всё соображаю очень быстро,

но только, к сожалению, – не часто.

Был жуткий сон: почти что обнажён

и чувствуя себя в руках умелых,

лежу среди толпы прелестных жён –

врачей и медсестёр в халатах белых.

На пути к окончательной истине

мы не плачем, не стонем, не ноем;

наши зубы мы некогда чистили,

а теперь мы под краном их моем.

У всех сознательность растёт,

собака лает – ветер носит,

в российской жизни всё цветёт,

но крайне слабо плодоносит.

Хоть выжил ты, пройдя сквозь ад –