Забавная мысль о житейском пути

приходит ко мне иногда:

нам дальше всего удаётся зайти,

не зная – зачем и куда.

С вульгарной точки зрения реальной

тоска всего российского народа –

в духовной и вполне материальной

нехватке то еды, то кислорода.

Эпоха причиняла повреждения

душе, уму и чувствам нашим разным,

и нет ещё покуда учреждения,

которое лечило б эти язвы.

Не знаю выше удовольствия

(тут есть и духа воспитание),

чем из остатков продовольствия

соорудить семье питание.

Любой из нас живёт подобно прочим:

с назойливостью дождика осеннего

о счастье мы талдычим и хлопочем,

а ловим – если ловим – только тень его.

Я к еврейскому шуму и гаму привык,

не к такой мы херне привыкали,

и спокойно живу, из печати и книг

получая сионистый калий.

Когда я досмолю окурок мой

и тело неподвижно в землю ляжет,

душа моя воротится домой

и лишнее чего-нибудь расскажет.

По совести сказать, я недоволен

бездушием в еврейском государстве:

увидевши, что я ничем не болен,

отказывают мне врачи в лекарстве.

Я так характером обмяк,

хоть насмотрелся стольких сук,

что стал я нежен, как хомяк,

однако скрытен, как барсук.

Люблю негожие слова,

они естественно рождаются,

источник их – не голова,

а нервы, сердце, дух и яйца.

Нет ничего на свете гаже,

чем рано руки опустить,

а если нас Господь закажет,

Он должен нас оповестить.

В душе угрюмо и ненастно,

мне надоели те и те,

но одиночество прекрасно,

если живёшь не в пустоте.

Повсюду мы нужны и ощутимы,

но всюду мы живём как на вокзале;

причастность и изгойство – совместимы,

давно евреи это доказали.

Обильно сдобрен мёдом и елеем

похоже спотыкающийся слог:

кого-то поздравляют с юбилеем,

о ком-то прямо рядом – некролог.

Искать себя учил философ древний,

и я искал довольно хорошо:

в семье и в текстах, в городе, в деревне,

в тюрьме даже искал. Но не нашёл.

Стезя у всех вполне сквозная

и непостижная уму,

и мы бредём по ней, не зная –

куда, а главное – к кому.

Растаяли блаженные года

из тех, уже немотных и глухих,

а глупостей, наболтанных тогда, –

обидно, что совсем не помню их.

Что не был никогда я кровопиец,

меня, конечно, может утешать,

но праведник я или нечестивец –

назначено, увы, не мне решать.

Надеюсь, что весьма ещё не скоро

на суд я попаду – уже вторично,

небесного узрею прокурора

и сяду на скамью вполне привычно.

Я жил донельзя распахнувшись –

закрыто жил бы много хуже, –

пока однажды я, проснувшись,

в тюрьме себя не обнаружил.

Кого ни спросишь, как дела,

одну и ту же слышишь весть –

что ноша жизни тяжела,

но где-то свет в тоннеле есть.

Сегодня сильно плох я, просто плох

и в силах разве книжку полистать,

не то чтобы мышей, но даже блох

уже я не ловлю, чтоб не устать.

Бездумно если кто живёт – кайфует,

ему всегда и всюду катит фарт;

кто мыслит меньше – лучше существует,

провидчески сказал мудрец Декарт.

Повсюду, где кишит людей скопление

и все со мной общаются приветно,

я чувствую угрюмое томление

и жажду испариться незаметно.