ещё года хрипишь угарно,

а как оглянешься назад –

зло было дьявольски бездарно.

Мне забавно жить на свете –

даже сидя дома:

в голове то свищет ветер,

то шуршит солома.

Всё, что имел, я сжёг дотла,

и дар шута исчез.

«Его печаль ещё светла?» –

спросил у беса бес.

Был молод я, чирикал чушь

и наподобие пичужек

порхал по веткам, пил из луж

и дефлорировал подружек.

Сегодня все надеются по-разному:

на Господа, на время, на авось,

а если доверяться только разуму,

намного тяжелей бы нам жилось.

Где души обитают в небесах?

Зачем вершится битва тьмы и света?

Кто стрелочник у стрелок на часах,

тот нам и объяснит однажды это.

Шуршанье шин во тьме слышней,

и жизнь во тьме видней былая;

я ночью думаю о ней,

за всё простить себя желая.

В кумирах и святынях разуверясь,

отчаявшись постигнуть и понять,

любую погубительную ересь

готовы мы восторженно принять.

Нас как бы днём работа ни ломала,

но к ночи отпущение дано;

в реальности свободы очень мало,

а в выпивке её полным-полно.

Хотя болит изношенное тело,

мне всё-таки неслыханно везёт:

моя душа настолько очерствела,

что совесть её больше не грызёт.

Я это давно от кого-то услышал,

и сам убедился не раз:

несчастья на нас насылаются свыше,

а счастье – зависит от нас.

Уже я в Израиле полностью, весь,

душой и умом совокупно,

исполнена смысла судьба моя здесь,

но это словам недоступно.

Я много в этой жизни понял важного,

угрюмы и черны мои зрачки,

но свято уважаю право каждого

на розовые мутные очки.

Мир катится у Бога под рукой,

наращивая кольца годовые,

покойники вкушают свой покой,

иллюзиями тешатся живые.

С момента, что за стол я сел с утра,

на третьем приблизительно часу,

я думаю всегда: а на хера

я эту околесицу несу?

Текут последние года,

и мне становится видней:

смерть не торопится туда,

где насмехаются над ней.

В мире этом, зыбком и суровом,

тихо мы бормочем как умеем:

лучше быть богатым и здоровым,

чем больным, и нищим, и евреем.

Евреи непрерывно что-то роют,

их замыслы и помыслы неясны,

и всякому заржавленному строю

они весьма поэтому опасны.

Горю стыдом со дня вчерашнего,

случился в разуме провал:

я долго, нудно и неряшливо

по пьяни душу раскрывал.

Забавно мне, что дух свободы

в России изредка витает,

но чуть подкормятся народы –

и он куда-то отлетает.

Глухое, тёмное, подвальное,

во мне есть чувство чисто личное:

мне одиночество буквальное

куда милее, чем публичное.

Обидно мне, что свежие звучания

про свет и тьму, про волю и неволю –

рождаются из долгого молчания,

а я всё время что-то балаболю.

Легко творит во мне вино

не ощущение, а знание,

что я не с веком заодно,

а с кем-то из ушедших ранее.

Весьма мне близок тот задор,

с каким старик воспламенившийся

несёт в запале дикий вздор,

когда-то в нём укоренившийся.

Стало от усталости мне грустно,

душу безнадёжно утомили

всюду перемешанные густо

запахи цветения и гнили.