капризы матери-природы:

весьма родители приличные,

а дети – суки и уроды.

Услышь, Создатель, их моления,

прими народ к обережению –

за мужество непротивления

тоске, нужде и унижению.

Своих учителей совсем не всех

я помню от мальчишеских начал,

но помню, что учился я у тех,

кто вовсе никого не обучал.

Любовь к России в нас не вянет,

во мне она с душой в ладу –

наверно, были и славяне

в моём развесистом роду.

Успел уже я много пережить

и рано осознал в чаду питейном,

что выпивка способна послужить

соломой при крушении идейном.

Сегодня днём в автомобиле я

был зудом творческим томим:

слова теснились в изобилии,

но не ловились мысли к ним.

Мне попадается всё реже

юнец лихой, растущий штучно,

кишит везде народ несвежий

и склонный жить благополучно.

Усохла трахалка, иссякла сочинилка,

соображалка стала уставать –

но живы мы. А в будущем училка

нас будет сквозь очки преподавать.

Одна мечта всё жарче и светлей,

одну надежду люди не утратили:

что волки превратятся в журавлей

и клином улетят к ебене матери.

У слова – изобилие значений,

и многие – желанью вопреки;

храни меня, Господь, от поучений,

которыми богаты старики.

С утра негромкие шумы

слышны внутри квартир,

где просвещённые умы

ведут себя в сортир.

Я жил усердно и отважно,

живые чувства ощущал

и познавательную жажду

легко с любовной совмещал.

Я общаюсь мало с населением –

изредка, случайно, понемногу,

ибо по общению томлением

вовсе не страдаю, слава богу.

Это странное время – старение,

предисловие расставания;

изнутри раньше плыло горение,

а теперь – лишь тепло остывания.

Многозначно глухое молчание

и богато немым содержанием,

и весомей оно, чем журчание

устной речи с её недержанием.

Вчера я на могиле брата

вдруг понял очень ощутимо,

что нет у времени возврата

и всё течёт необратимо.

Живу я не спеша, хожу пешком,

и вижу я – забавно мне и странно:

верблюды сквозь игольное ушко

повсюду пролезают невозбранно.

В руках кого сегодня палка,

кто где сегодня на коне?

Жизнь коротка, и тратить жалко

её на мысли о говне.

Забавно, что в духовные колодцы,

откуда брызги золотом сияли,

уже отраву льют не инородцы,

а гадят коренные россияне.

Хотел сегодня про любовь я

вновь написать чего-нибудь,

но мудрости богиня Софья

шепнула мне: «Уже забудь».

Украсил бы венок лавровый

черты лица мои суровые,

но, к сожаленью, вкус херовый

у присуждающих лавровые.

Не тратя свои нервы на действительность,

душевным наслаждаюсь я спокойствием;

моя вялотекущая мыслительность

нисколько не мешает удовольствиям.

Господь, сотворивший закат и рассвет,

являет большое художество:

в России евреев почти уже нет,

а видно – великое множество.

В жизни этой, чувствами обильной,

после целодневной суеты

ясно вижу холмик мой могильный

и в бутылке – жухлые цветы.

Недаром так тоскливо я пишу,

что старость – это сумерки кромешные:

теперь уже я с лёгкостью гашу

кипящие во мне порывы грешные.