кошмарно взрывчатая смесь.

Давно уже я чтению запойному

предался, бросив писчее перо,

и знаний накопил в себе, по-моему, –

огромное помойное ведро.

Душа пожизненный свой срок

во мне почти уже отбыла,

была гневлива, как пророк,

и терпелива, как кобыла.

Когда мы созреваем в ходе дней,

фильтрует нас невидимая сеть:

собой остаться можно (что трудней)

или сломать себя и преуспеть.

Когда-нибудь обсудят и философы

на вечном философском карнавале

влияние истории на способы,

которыми евреев убивали.

От жизни получая наслаждение

и помыслов исполненный дурных,

я свято соблюдал несоблюдение

всех заповедей – Божьих и земных.

Мой закат утешительно светел:

каждый вечер сижу я с женой

и наследство, которое детям,

пропиваю, покуда живой.

Смотря вокруг то мельком, то подробно,

вдоль жизни я бреду уже по краю;

стараюсь я писать правдоподобно,

поэтому охотно привираю.

Сидят мудрецы-аналитики,

и глазки моргают растерянно,

когда о российской политике

беседуют эти растения.

С тех пор, что сняты все препоны

и абсолютных нету истин,

весьма узорны выебоны

пера и кисти.

Течёт наш постепенный эпилог,

и больно всем, когда уходит каждый;

желание увидеться – залог

того, что снова встретимся однажды.

Только те, кто смогли и посмели

власть паскудную громко ругать,

лишь они, вольнодумцы, сумели

голой жопой ежа напугать.

Я остро ощущаю иногда

(в ровесниках я вижу это с нежностью),

что самые последние года

овеяны высокой безмятежностью.

Хвала Творцу, что девы сочные

собою красят наши дни –

и носят железы молочные

с большим достоинством они.

Божий мир хорош, конечно, очень,

но для счастья многое негоже;

впрочем, я сильнее озабочен

тем, что я себе не нравлюсь тоже.

Про мудрость преклонных годов,

про старческий разум пронзительный

наврал, не жалея трудов,

какой-то мудак омерзительный.

Белеет чистая страница

и манит с ней вступить в игру;

ещё мне многое приснится,

ещё немало я навру.

Страшней и горестней всего

из испытания дряхлением –

окостенение того,

что гордо названо мышлением.

Вижу некий жизненный курьёз,

как документальное кино:

те, кто принимал себя всерьёз, –

все уже несчастливы давно.

Жестоко всё устроено в природе:

мы жили, мы ругались, мы дружили,

а нынче все уходят и уходят,

а новые вокруг – уже чужие.

Рассудок мой не отдыхает:

я днём поспать имею свойство,

но и тогда он молча хает

всё мировое неустройство.

Я целый день прожил неверно –

я суетился и кишел,

и делового духа скверна

осела копотью в душе.

Пора, мой друг, пора, ничуть не рано,

ушли уже напор, накал и прыть,

стишки текут из некоего крана,

который надо вовремя закрыть.

Последние когда выходят в первые,

ломая все устои и опоры,

они тогда нахрапистые, нервные,

и видно, что бездарные и воры.

Хотел бы мыслить я логически,

но правит воля, мне чужая, –

стишки растут эпидемически,

друг друга смыслом заражая.