Ещё живу, отбрасывая тень,

и я её достойно наградил:

она одна выходит за плетень,

которым я себя огородил.

Тупая поступь непреложности

слышна во времени текущем,

и умственной не надо сложности,

чтоб догадаться о грядущем.

В России что-то с почвой не в порядке –

я веру в молодёжь не хороню,

но овощи растут на этой грядке,

заметно загнивая на корню.

Увы, но нам понять, чего мы стоили

и было в нашем веке что почём,

возможно лишь из будущей истории,

которую не мы уже прочтём.

За качеством любовного безумства

следить, покуда молод, надо в оба:

на свете много чёрного угрюмства

от недоёба.

Пускай меня оспорят люди,

но зло с добром – одна компания:

зло благотворно, зло нас будит

и лечит нас от засыпания.

Такая близость с вольным небом,

такой загадочный удел –

когда бы я евреем не был,

то я б цыганом быть хотел.

Одна беда с житьём благополучным,

к нему если поближе присмотреться:

оно так быстро делается скучным,

что хочется какого-нибудь перца.

Пока бурлят и льются споры

и все азартно верещат,

устои, сваи и опоры

скрипят, и гнутся, и трещат.

Мы видим с гордым любованием,

как неразрывно с сексом связаны:

даже самим существованием

мы ебле прадедов обязаны.

На слякотный отрезок мироздания

цедили фонари унылый свет;

я плёлся с неудачного свидания,

уверенный, что счастья в жизни нет.

Когда наступит мой черёд,

я вспомню только всё хорошее;

«Он даже после смерти врёт», –

заметит ангел огорошенно.

От меня далеки все народы,

мне и думать о них невдомёк,

а ещё я далёк от природы,

а ещё вообще недалёк.

Совсем пустое дело – стихоплётство,

глотаемое тут же речкой Летой,

однако же душевное сиротство

врачуется пустой забавой этой.

Я люблю услужить, я такой,

каждый миг я в готовности пылкой,

и всегда у себя под рукой,

когда надо послать за бутылкой.

Избран – это значит предназначен –

вечно, неминуемо, везде –

и к большой пожизненной удаче,

и к большой пожизненной беде.

С большими русскими поэтами

фартило мне знакомым быть;

я с той поры стремлюсь поэтому

заочно авторов любить.

На почве страха, лжи и крови

под марши, хрипы и рыдания

растут любые травки, кроме

ростков добра и сострадания.

Уже я для экскурсий не ходок,

не шляюсь вдоль фасадов с ротозеями,

и горестно-обидный холодок

явился в отношениях с музеями.

Писал херню, а память занесло

в какой-то случай, сердцу дорогой;

забавное сыскал я ремесло:

одна херня сменяется другой.

Что люблю себя, я не таю,

и любовь эту глупо гасить;

только жаль – на могилку мою

не смогу я цветы приносить.

Отнюдь не яда я сочитель,

я лил бальзам, насколько мог,

и ничему я не учитель

и никому не педагог.

Жалко мне, что живу я вне круга,

где таланты дерзают растущие

и, незримо плюя друг на друга,

златоустят поэты текущие.

Конечно, слабость, вялость, квёлость –

вполне сезонная беда,

но жаль душевную весёлость,

ушла, мерзавка и балда.

А жизнь моя была весьма легка,