– Нет, – твердо произнес Рошфор. – Надеюсь, благородный Эсташ простит мою горячность, вызванную тяжкими для меня обстоятельствами. Я обвиняю совсем другого человека, а зовут его – Ролан де Бове.

Филипп удивленно посмотрел на епископа Парижского, тот в недоумении развел руками, но все-таки счел нужным прийти на помощь королю:

– Но почему, благородный Пьер?

– Этот человек, я имею в виду Ролана де Бове, влюблен в благородную Эмилию, жену, а теперь уже вдову Гранье. Убив благородного Этьена, он тем самым получал не только любимую женщину, но и замок.

Обвинения, выдвинутое графом Рошфором, против заезжего крестоносца произвели на присутствующих впечатление, но совсем не то, на которое рассчитывал Пьер. Ему не поверили. И, осознав это, Рошфор поспешил с разъяснениями:

– Он не тот, за кого себя выдает. Ролан де Бове член секты убийц, широко распространенной на Востоке. Этот человек самозванец!

Взоры всех присутствующих обратились на благородного Боэмунда, и тому ничего другого не оставалось, как высказать свое мнение по сути обвинений, выдвинутых против его хорошего знакомого:

– Ролан де Бове был произведен в рыцари графом Раймундом Тулузским на моих глазах, в присутствии епископа Адемара де Пюи, который благословил благородного Ролана на подвиги во славу Христа. При этом присутствовало несколько тысяч рыцарей и сержантов, и если кто-то сомневается в моих словах, он может обратиться к другим свидетелям.

Человек, которого только что обвинили в страшном преступлении, как раз в этот момент приблизился к помосту, на котором восседали в креслах король Филипп, епископ Парижский, благородный Людовик и аббат Сен-Жерменский. Этим людям предстояло вынести решение по очень сложному и запутанному делу. И именно к ним обратился Ролан де Бове:

– Я не убивал Этьена де Гранье. В тот вечер и ту ночь я находился в Париже, и тому есть свидетели.

– Это правда, – кивнул Боэмунд.

– Они сговорились! – крикнул в бешенстве Рошфор.

Граф Антиохийский положил руку на рукоять меча, и никто не осудил его за это. Рошфор явно зарвался. Обвинять в лжесвидетельстве благородного шевалье на глазах короля и епископа, это тяжкое преступление. Впрочем, Боэмунд сумел обуздать свой гнев и ответил хулителю с большим достоинством:

– Мне не хотелось бросать тень на репутацию девушки, но поскольку речь идет о спасении человеческой жизни, я вынужден это сделать. Ролан де Бове провел эту ночь в постели Люсьены де Рошфор, и это могут подтвердить мои рыцари и сержанты.

Удар был силен. Рошфор побурел от обиды и гнева, Людовик, считавшийся до сих пор счастливым женихом прекрасной Люсьены, побледнел и прошептал ругательство, вполне простительное в создавшейся ситуации. Епископ Парижский, сидевший рядом с наследником престола, сделал вид, что не расслышал характеристики, данной рассерженным Людовиком своей невесте, зато он поспешил с вердиктом, дабы хоть как-то снизить накал страстей:

– Я думаю, что обвинение в убийстве Гранье с благородного Ролана придется снять.

– Согласен, – процедил сквозь зубы Филипп и бросил на Боэмунда недобрый взгляд. В ответ граф Антиохийский недоуменно пожал плечами и вернулся на свое место.

Ситуация между тем вырисовывалась непростая. Этьен де Гранье не имел в Париже врагов. За почти десять лет его отсутствия все былые обиды, если они имелись, уже быльем поросли. Оставалось письмо, написанное перед смертью благородным Рене де Рошфором, где подробности убийства Гранье были расписаны столь яркими красками, что почти ни у кого не осталось сомнений в их истинности. Разумеется, шевалье из партии Рошфора с пеной у рта отстаивали невиновность благородных Гишара и Рене, сторонники Горланда и просто нейтральные лица скептически хмыкали. Практически никто не верил, что Ролан де Бове истребил всех обитателей замка Гранье. Ну не под силу это одному человеку, кем бы он там ни был. Оставался призрак, восставший из гроба, о котором твердил сумасшедший Тома.

– Но не могу же я обвинить в убийстве двадцати семи человек покойного Этьена де Гранье, – рассердился Филипп, отворачиваясь от непрошенных советчиков.

– Все в руках божьих, – воздел руки к потолку епископ Парижский. – Воля твоя, государь, но я считаю, что суд уже состоялся, и тебе остается только утвердить вынесенный небом приговор.

Предложение епископа многим показалось разумным. Доказать виновность Ролана де Бове не представлялось возможным. А убийцы шевалье де Гранье уже понесли заслуженное наказание. Здравый смысл подсказывал и королю, и всем присутствующим в зале шевалье, что на этом запутанном деле лучше поставить крест. Молчали даже сторонники графа Рошфора, и только сам благородный Пьер не желал складывать оружие.

– Я требую Божьего суда, – надменно произнес граф Рошфор, с ненавистью глядя на благородного Ролана.

– Я принимаю вызов, – холодно отозвался крестоносец. – Пусть небо скажет свое слово там, где молчат земные владыки.

Примирения сторон оказалось невозможным. Уж слишком серьезные обвинения стороны предъявляли друг другу. А потому король Филипп вынужден был дать согласие на судебный поединок, и назначал распорядителем предстоящего действа графов Антиохийского и Горландского. Интересы Рошфоров вызвался представлять благородный Гийом, одержимый жаждой мести за погибшего брата. Биться решено было пешими на мечах до смерти одного из противников. Место выбрали за городом, дабы не привлекать к этому и без того скандальному делу лишнего внимания. Король Филипп не пожелал присутствовать на судебном поединке, что многими было расценено как слабость. Впрочем, участие епископа Бертольда и аббата Адама являлось надежной гарантией того, что все правила будут соблюдены в точности, и результаты поединка не разойдутся с волей неба.