Возможно, телевизор сумеет не только дать немного света, но и поможет ей сориентироваться во времени. Вихрь нереальности завивался вокруг нее, точно бредовые миазмы над снова приснившимися ей кислородными ямами Плантаций.

После таких сновидений приятно было просыпаться под солнечным светом надежного, безопасного мира. А если солнца еще не было, ее успокаивали многообещающе сиявшие в темноте часы. Ладно, раз нет ни того, ни другого, она обойдется тем, что есть.

Иссерли доковыляла до камина, включила телевизор. Тусклый экран оживал лениво, как овеваемые ветерком угли костра, но затем на нем появилось яркое изображение — словно в камине вспыхнул психоделический огонь, — и Иссерли изготовилась к усилиям, необходимым для того, чтобы привести себя в должный вид.

Двое водселей, самцов, в сиреневых колготках, блузах с рюшами и причудливых зеленых шляпах, придававших им сходство с игрушечными плюшевыми Чудищами озера Лох-Несс, стояли у вырытой в земле ямы, из которой вылетали, точно порывы бурого дыхания, комья земли. Один держал на ладони маленькое изваяние, трехмерный вариант знака опасности, изображенного на дверях главного амбара фермы Аблах.

— …это, государи, не моя гниль без челюсти, — обращаясь к изваянию, сообщил он с каким-то чужеземным выговором, еще более странным, чем у жителей Глазго, — и ее стукает покрышкой заступ могильщика [5] .

Несколько секунд Иссерли размышляла над его словами, раз за разом креня косный торс к правому бедру.

Тем временем, телевизионная камера нырнула в яму (бр-р!), к копавшему ее уродливому старому водселю. Работая, он напевал жидким голосом Джона Мартина:

— Мерило пата и ку-ку и новый саван щей, и рой могилу старику на вод варенье в ней [6] .

Впечатление все это производило несколько гнетущее, и потому Иссерли пальцами ноги переключила канал.

По широкой, залитой солнечным светом, мощеной камнем улице продвигалась большая толпа водселей. Каждый из составлявших ее был завернут в белую простыню с узкой прорезью для глаз. Один нес плакат с приклеенной к нему увеличенной и оттого расплывшейся до неразличимости фотографией такого же, как все они, закутанного в простыню существа. Голос репортера заверил, что, поскольку к ним приковано внимание всего мира, главный вопрос состоит теперь в том, как далеко этим женщинам позволят зайти.

Иссерли пару секунд вглядывалась в шествие: ей тоже интересно было, как далеко позволят зайти водселихам, однако камера этого показывать не стала, а переключилась на совершенно другую картину: большую толпу водселей-самцов, собравшихся на спортивном стадионе. Многие из них походили на собачьего заводчика, некоторые молотили друг друга кулаками или боролись, сцепившись, а полицейские старались разнять их, отогнать одних от других.

Камера показала крупный план на редкость мясистого водселя, тело которого выпирало из цветной футболки. Большими пальцами он оттягивал верхнюю губу к носу, показывая наклейменное на влажной розовой плоти, что изгибалась над его желтыми зубами, слово «БРИТАНСКИЙ». А покончив с этим, оттянул к подбородку нижнюю и показал слово «БУЛЬДОГ».

Она снова переключила канал. Водселиха с почти такими же большими, как у нее, грудями истерически визжала, прижав ладони к щекам и не отрывая взгляда от существа, идентифицировать которое Иссерли не смогла. Походившее на гигантское насекомое, оно, размахивая рачьими клешнями, неуклюже подступало к ней на двух ногах. В картинку вбежал водсель-самец и пальнул в насекомое лучом вроде электрического, вылетевшим из пластмассового пистолета.

— По-моему, я говорил тебе: сиди с остальными, — рявкнул самец самке, пока несчастное насекомое корчилось в агонии. Его предсмертные крики, едва различимые за назойливо громкой животной музыкой, казались пугающе человечьими, свистящими звуками сексуального упоения.

Иссерли выключила телевизор. Уже почти проснувшаяся, она вспомнила то, о чем могла бы подумать и включая его: попытки сориентироваться в реальности с помощью телевидения бессмысленны. От него только хуже становится.

Годы тому назад телевидение было замечательным наставником, то и дело подбрасывавшим Иссерли лакомые кусочки информации, которые она поглощала, если была к ним готова, — или откладывала про запас, если не была. В отличие от книг, подобранных Ессвисом для ее обучения, светившийся в камине ящик неустанно болтал, слушала она его или не слушала, никогда не застревая на слове или на странице. В те ранние месяцы чтения и перечитывания Иссерли удавалось продираться за один раз лишь сквозь пару-другую абзацев «Истории мира» У. Н. Уича (даже пугающе подробная брошюра по фермерскому делу — «Какой культиватор выбрать?» — и та выглядела не столь устрашающей), зато основные представления о психологии водселей стали кристально ясными для нее за пару проведенных у телевизора недель.

Странно, конечно, однако до точки насыщения она добралась уже несколько лет назад, когда в голове ее не осталось больше места для подносимых телевидением лакомых кусочков. Телевизор прошел пик его полезности и обратился в пустого балабона.

И все-таки, нужно же выяснить, какой нынче день и скоро ли — или не скоро — взойдет солнце. Как только ей удастся восстановить гибкость тела, решила Иссерли, она выйдет из коттеджа и сама разберется, что за ночной час стоит на дворе. Да, собственно говоря, зачем ждать? Разминку она может закончить и на морском берегу, под покровом тьмы, — Иссерли сильно подозревала, что день только-только начинается. Понедельник.

Она понемногу приходила в себя.

Держась за перила, она спустилась по лестнице к ванной комнате. Ванная и спальня были единственными хорошо знакомыми ей комнатами коттеджа, все прочие оставались маленькими загадками. В ванной Иссерли никаких затруднений не испытывала. Она приходила сюда в темноте бесчисленное множество раз — собственно говоря, каждое зимнее утро.

Иссерли и сейчас вошла в ванную комнату вслепую. Ладони ее ног ощутили смену дерева плесневеющим линолеумом. Отыскать то немногое, что ей требовалось, труда не составляло. Ванна, краны, шампунь, бьющая из патрубка струя: все это осталось на обычных местах, все ждало ее. Больше к ним никто не прикасался.