Шрифт:
Я полосатый, то нравлюсь, то нет. Детей Бог дал. До этого тоже жил, видел много, но не себя. Голос слышал, тень замечал. А тут вижу родинки на телах, узнаю форму ушей, плеч, глаз. В их глазах столько меня. Я знаю, самое прекрасное на свете – прикосновения. Я прикасаюсь. Ко мне прикасаются. Я нужен. Я – осень. Там, где они живут, осени нет совсем. Всё есть, а осени нет. Они говорят на другом языке, ни слова из которого не понимаю. Выглядят иначе. По первой смущало, потом понял: глаза составляют всего лишь два процента тела, дырочки в ушах – и того меньше. Есть тепло и свет, всё остальное второстепенно. Слова из тени, а где тень, там нет ни тепла, ни света. С появлением детей из меня ушло лишнее, я заметил в себе признаки осени, меня стало больше. Зимой возвращаюсь обратно, люди оглядываются, не выдерживают, спрашивают:
– Почему от тебя осенью несет?
Не знаю, как объяснить, во мне нет времен года. Я не пригоден для повседневности. Я часть осени, я – октябрь ее.
Опять обмотали проводами, пытаются понять, кто врет, детектор или я. У них декабрь, им холодно от себя и темно от слов. Самое прекрасное на свете – это прикосновения, они там, где осень.
Русские вопросы
– Кто виноват?
– Мы.
– Что делать?
– Знакомиться с людьми заново.
Муму
Все ушли, меня с умом оставили. И куда с ним?
Ум хуже Муму, люди не Герасим, они и стакана воды не подадут.
Дуэль
– Ты в прошлый раз спрашивала о поведении пуль во время дуэли.
– Да, ты что-то узнал?
– Не о всех, лишь о тех, что дают осечку.
– И как они?
– Как и мы с тобой.
– А мы причем?
– Мы в лифте застряли.
– Ой.
Лавочник
– «Лавки» – от собачьего лая?
– Нет, от английской любви.
Родиться в средние века – что в середке очереди стоять. Надеешься, а остаешься с носом. От надежды одышка. Так что мы все на одно лицо, друг друга сходу узнаём; нас мало, кто поумнее – там остались. Мы от глупости в чужой век, что не в свой карман залезли.
Ладно, пора о себе. Я – лавочник. С утра до вечера на лавочке сижу, советами делюсь, кто лаской благодарит, кто масла на кусок хлеба намажет.
Мужики нынче не в почете, домино из дворов изъяли, пиво подростково. Дома отдыха в прошлом веке издохли. Пенсия – посмешище. Торгую втихаря. Буковка – что семечко. Рассказ – стакан. Ведро – повесть, мешок за роман сойдет.
– Скажи, лавочник, а жить как?
– Приворовывая.
– Воровать-то что?
– Самое необходимое: солнце, воздух, воду.
– А дальше?
– Посредственность всё равно верх возьмет.
– Это как?
– Дни средой станут, календари упразднят.
– Мудрено что-то. Сам что по этому поводу думаешь?
– Я не думаю, я на лавочке сижу.
– Лавочник, а лицо человеку зачем?
– Для обозначения переда. Я себя с недавних пор к людям искусства причислил. Пользы нет, а спрос существует. Ладони у меня теплые, люди туда солеными семечками плачут.
– Лавочник, а когда ты догадался, что молодость ушла?
– А как вечер в глазах застрял, понял – на лавочку пора, там мое место.
– Завидую я тебе, лавочник.
– Зависть, милый, заслужить надобно, выше ее награды не придумали. Мир – что сыр. Пока живешь, сыр у англичан сэр, у французов – сир, а как помрешь – на одну дыру станет больше.
– Скажи, лавочник, ты кому завидуешь?
– Учителям и покойникам.
– Почему?
– Им цветы дарят, чтобы не беспокоили. Истины на свете две. Всё, что между, – тишина. Любой шум – насмешка над ней. Шуметь нельзя, иначе не заметишь, что живешь. Вот и сижу на лавочке, и жизнь слушаю. Не свою. Моя, если и была, там осталась.
– Лавочник, ты где ума набрался, в институтах не учился, при должностях не бывал, откуда он в тебе?
– Ум – интим, в тоску вогнать может.
– Поделись, лавочник.
– А зачем тебе?
– Жил без него, и ладно, а вот помереть по-умному хочется.
– Вечером я на бабий лад перехожу. Ухмылки, ужимки, повадки их вспоминаю. В кресло устраиваюсь, брюки подобрав, как подол, и за книгу.
– А книга причем?
– В книге сила. Она и есть мужик. Постоянных у меня два – Довлатов и Параджанов. От таких, как они, умом забеременеть не стыдно.
– Ну, ты даешь, лавочник, по тебе не заметно.
– К утру бабий дух испаряется. Интим, одним словом.