Слуга распахнул перед ними дверь и, впустив, закрыл за ними. Самир открыл ящик сигар, стоявший на его письменном столе. Достал сигару, с удовольствием понюхал ее.

— Гавана. Мне их прислали из Лондона.

Он протянул открытый ящик мужчинам. Салах с Омаром взяли по одной, а Бейдр покачал головой. Он достал из кармана пачку американских сигарет.

— Я предпочитаю это.

Самир улыбнулся.

— Даже твой арабский язык с американским акцентом.

— Не стоит преувеличивать, — сказал Бейдр.

Зажег сигарету и подождал, пока остальные раскурят свои сигары.

— Что ты о них думаешь? — полюбопытствовал Самир. — Я имею в виду американцев.

— В каком смысле? — переспросил Бейдр.

— Они почти все евреи, — объявил Салах.

Бейдр повернулся к нему.

— Неправда. По отношению ко всему населению евреев у них очень мало.

— Я бывал в Нью-Йорке, — стоял на своем Салах, — город кишит евреями. Они заправляют всем. Правительством, банками.

Бейдр посмотрел на свояка. Это был коренастый, полноватый молодой человек, чей отец нажил состояние на ростовщичестве и теперь владел одним из крупнейших банков Бейрута.

— Значит, вы ведете дела с еврейскими банками? — спросил он.

Ужас отразился на лице Салаха.

— Нет, конечно, — парировал он сухо. — Мы имеем дело лишь с самыми крупными банками — Американским, Первым Национальным и Чейзбанком.

— Они разве не еврейские? — удивленно осведомился Бейдр.

Боковым зрением он видел, что отец улыбается.

— Нет, — мрачно ответил Салах. — Однако это не значит, что не стали бы, будь у них возможность.

— Но Америка все же — произраильская, — заметил Самир.

Бейдр кивнул.

— Верно.

— А почему так?

— Вам надо попытаться понять ментальность американцев. Они питают сочувствие к слабому. Израиль с большим успехом играл на этом — сперва против британцев, теперь против нас.

— Как мы можем это изменить?

— Очень просто, — сказал Бейдр. — Нужно лишь оставить Израиль в покое. Это ведь всего лишь узкая полоска земли посреди наших стран, не более чем блоха на спине слона. Какое зло могут они нам причинить?

— Они не останутся навсегда блохой, — возразил Салах. — Беженцы со всех концов Европы едут туда тысячами. Самые подонки. Они не будут довольны тем, что у них есть. Еврей всегда хочет все.

— Нам это пока не известно, — добавил Бейдр. — Возможно, если бы мы отнеслись к ним по-братски и работали бы с ними вместе на благо наших стран, помогали, а не противостояли им, то и узнали бы о них кое-что другое. В древности говорили, что могучий меч может свалить дуб одним ударом, но не может рассечь плавающий в воздухе шелковый шарф.

— Боюсь, теперь уже поздно говорить об этом, — сказал Салах. — Крики наших братьев, стонущих под их игом, раздирают наши души.

Бейдр поежился.

— Америка об этом не знает. Она знает лишь то, что малый народ, крохотный народ в миллион человек живет посреди враждебного ему мира, который превышает его числом в сто раз.

Самир согласно покивал.

— Много есть такого, над чем следует подумать. Проблема очень сложная.

— Да не сложная она! — резко возразил Салах. — Попомните мои слова, со временем все вы увидите, что я был прав. И тогда мы объединимся, чтобы уничтожить их.

Самир посмотрел на другого своего зятя.

— А что ты об этом думаешь, Омар?

Молодой врач смущенно закашлялся. Он был неимоверно застенчив.

— Я не политик, — сказал он. — Потому я в самом деле не задумываюсь над этими вещами. В университетах Англии и Франции, где я учился, было много профессоров евреев. Они были хорошие врачи и хорошие учителя.

— Я того же мнения, — согласился Самир. Он посмотрел на Бейдра. — Надеюсь, на завтра у тебя нет никаких планов?

— Я дома, — ответил Вейдр. — Какие еще планы могут у меня быть?

— Хорошо, — сказал Самир. — Потому что завтра мы идем на обед к Его превосходительству принцу Фейяду. Он желает отпраздновать твое восемнадцатилетие.

Бейдр был озадачен. После его дня рождения прошло несколько месяцев.

— Его превосходительство здесь?

— Нет, — сказал Самир. — Он в Алайхе. Отдыхает в окружении своей семьи и свиты. На завтра мы приглашены к нему туда.

Бейдр достаточно хорошо знал причину, даже не задавая вопросов. Придет время, и отец сам все ему скажет.