— Нет. Просто пойду выйду. Только и всего.

— Что тебе вдруг приспичило? Скоро обед.

— Я не голодна. Не ждите меня.

Мариам посмотрела, как закрылась дверь за дочерью. Несколькими минутами позже она услышала, как от их дома отъехала машина. Она встала и подошла к окну как раз в тот момент, когда маленький мерседес-кабриолет выезжал на улицу.

Лейла в самом деле была такая же, как ее отец. Никто не мог с ней разговаривать. Вспомнилось, как месяц назад она объявилась у дверей дома вместе со своим сирийским дружком Хамидом. Они оба были такие оборванные и грязные, что прислуга, работавшая здесь недавно, не хотела пускать их в дом. Под конец служанка нехотя позвала хозяйку.

Мариам была шокирована видом своей дочери. Кожа у нее потемнела и обветрилась, будто она провела много дней на солнце в пустыне, и на ее теле не осталось ни одной выпуклости. Она была худая и плоская, как мальчишка.

— Что случилось? — завопила Мариам.

— Ничего, мать, — спокойно ответила Лейла.

— Но ты взгляни на себя, на кого ты похожа! Как будто ты месяцами не мылась.

— Со мной все в порядке, мать, — упрямо повторила Лейла.

— Откуда ты явилась? Я думала, ты еще в школе.

— Домой мы добирались на попутных, автостопом.

— С какой стати? Все, что тебе надо было сделать, это позвонить домой. Мы купили бы тебе билет.

— Если бы я хотела получить билет, позвонила бы. Но я хотела приехать таким способом.

Тут наконец Мариам обратила внимание на стоявшего за порогом Хамида. Она посмотрела на него, потом на дочь.

— Это мой друг Хамид, — сказала Лейла. — Он сириец.

Хамид сделал шаг вперед. Коснулся пальцем Своего лба.

— Ташаррафна.

— Хасали шараф… — машинально откликнулась Мариам. И не добавила полностью всех положенных для приветствия слов.

— Я познакомилась с Хамидом по дороге, — объявила Лейла. — Он направляется к себе домой в Дамаск.

Мариам оставила это уточнение без внимания.

— Он был очень добр ко мне, — добавила Лейла. — Если бы не он, у меня могли быть неприятности.

Мариам обратилась к сирийцу.

— Входи, — пригласила она. — И располагайся у нас в доме.

Хамид опять поклонился.

— Благодарю вас, госпожа, но у меня есть друзья. Я могу остановиться у них.

Мариам не возражала. Парень показался ей грубым и простым. Впрочем, все сирийцы были такие.

— Я рад, что ты дома, — сказал он Лейле. — Теперь я должен идти.

Лейла подала ему руку.

— Ты дашь о себе знать, перед тем как уедешь из Бейрута?

Он кивнул, и они обменялись рукопожатием. Несмотря на внешнюю сухость их взаимоотношений, Мариам уловила симпатию между ними.

— Я тебе позвоню, — сказал он.

Но это было почти месяц тому назад, а он так и не покинул Бейрут. Чем он занимался, Мариам не знала. Но знала, что Лейла почти ежедневно встречается с ним в «Фенисия Отель». Об этом ей сообщили друзья, видевшие, как они сидели в кофейне и пили кока-колу.

Она запарковала машину на улице и вошла в кофейню через боковой вход. Она не любила ходить через вычурно оформленный вестибюль с неизменной толпой разодетых американских и европейских туристов. Он сидел в одиночестве за своим излюбленным столиком в углу у окна. Стакан кока-колы с ломтиком лимона как всегда стоял перед ним. Официантка, не дожидаясь заказа, принесла ей тоже стакан кока-колы.

Он подождал, пока уйдет подавальщица.

— Завтра я уезжаю, — сказал он.

Она смотрела на него. На лице его не было никаких эмоций.

— Домой?

— Вполне можно бы… Здесь все тихо, а я получил письмо от двоюродной сестренки. Пишет, что могу устроиться сержантом в армию — контракт, жалованье. Они набирают ветеранов с опытом.

— Ничего не понимаю. От них ни слуху ни духу, а прошел почти месяц. Может, они думают, что я погибла вместе с остальными?

— Они знают, что ты здесь. Я им сказал, когда ходил за последней получкой.

— Почему же они не призывают меня? Я прямо с ума схожу от ожидания. Мать все время так и норовит подловить меня на чем-нибудь.

— У них другое на уме. Ходят разговоры о том, что «Братство» хотело, чтобы твой отец взял на себя управление их иностранными инвестициями.

— Я знаю. Он им отказал. Это произошло перед тем, как я уехала из Франции. — Она потягивала через соломинку свой напиток. — Они совсем не соображают. Мой отец и пальцем не пошевелит, чтобы для кого-то, кроме себя самого, что-то сделать.