К счастью, П ьер де Вомекур даже не догадывается, какие мысли обуревают людей, с которыми он отмечает вместе свое благополучное приземление. Он много пьет, а в заключение вытаскивает из многих карманов своего летного комбинезона пачки новеньких банкнот — французские и швейцарские франки, английские фунты и американские доллары общей стоимостью на глазок не менее ста тысяч рейхсмарок.

— Слава Богу, — произносит Блайхер. — В знак благодарности я устрою вам бюро, о котором вы могли только мечтать. На Елисейских полях, в здании варьете «Лидо». Мы замаскируем его под экспортно-импортную фирму. А если для ваших людей потребуются паспорта, то только скажите мне. Все будет сделано немедленно!

Француз просто окрылен. Вновь и вновь чокается он с «месье Жаном» и «месье Люсьеном» из Брюсселя. То было странное праздничное застолье, состоявшееся в одном из главных районов движеьия Сопротивления, когда за одним столом чуть ли не в объятиях друг друга

161

6 Зак. 12622

находились свежеиспеченный немецкий фельдфебель, французская шпионка, шеф парижского отдела абвера и будущий руководитель организаций и групп Сопротивления во Франции.

Когда настроение за столом достигло апогея, Блайхер обратился к Вомекуру:

— Между прочим, об этом Блайхере, которого вы упомянули... наверно, вы получили насчет него какие-то указания?

Француз сразу же становится серьезным и делает неопределенный жест рукой.

— Я получил задание ликвидировать его... Вы понимаете?.. Война есть война.

— Тогда — ваше здоровье, — брякает полковник и опрокидывает в рот остатки вина из своего бокала. — В столь теплой компании мы вряд ли соберемся вновь...

Блайхер поднимается и трет рукою глаза.

— Уже поздно, — бормочет он. — Пора ехать...

И выходит на улицу подготовить автомашину. «Кошка» смотрит вслед ему широко раскрытыми глазами, в которых отражается ужас. Затем переносит взгляд на француза, хочет что-то сказать, но не произносит ни слова.

На следующий день в обеденное время теплое, еще осеннее солнце ярко освещает бульвар Распай. Перед гостиницей «Лютеция», штаб-квартирой парижского отдела абвера, припаркованы машины вермахта. Водители, немецкие солдаты в форме, стоят кучкой на тротуаре и болтают между собой. Этот участок огражден для прохожих деревянными барьерами, окрашенными в белый цвет. Часовой перед входом в гостиницу строго следит за тем, чтобы пешеходы использовали только другую сторону улицы, особенно с тех пор, как был раскрыт план французских патриотов бросить прямо с улицы бомбу в офицерскую столовую, расположенную на первом этаже.

Водители в основном уже пожилые люди, по-видимому, принимавшие участие еще в первой мировой войне, греются на солнышке и курят трубки.

По срединной полосе широкого бульвара взад и вперед ходит молодая женщина лет двадцати пяти. Размахивая руками, она пытается привлечь к себе внимание водителей.

Часовой у входа кричит ей, чтобы она проходила дальше. Только теперь водители обратили на нее внимание. Один из них, уже немолодой и с бородой, узнает женщину и восклицает удивленно:

— Так это же Сюзанна Лоран из Шербура!

Подойдя к ней, он дружески приветствует ее:

— Что ты делаешь здесь, в Париже? Рад тебя видеть! Видит Бог, я не ожидал, что когда-нибудь тебя увижу снова.

— Карл, я больше не выдержала, — ответила Сюзанна, борясь со слезами. — Вот и поехала вслед за вами. Скажи, пожалуйста, где сейчас Хуго?

— Блайхер? Где он сейчас живет, этого я тебе сказать не могу, это государственная тайна. Ты слишком многого требуешь от меня, Сюзанна,

Бородач с сожалением смотрит на женщину: как ему хотелось бы ей помочь.

* Но Сюзанна не отступает Она умоляюще говорит:

— Карл, вспомни о нашем прекрасном времени в Кане. Разве я плохо за вами ухаживала? Штопала вам носки, гладила рубашки и подавала на стол еду. То же самое и в Шербуре. Разве вы когда-либо чувствовали между нами разницу, что вы немцы, а я француженка? Разве вы не чувствовали себя как дома? И вот теперь я приехала в Париж и прошу тебя о небольшом одолжении...

Тут она расплакалась, и слезы потекли по ее щекам. Водитель боязливо оглядывается. Он не может стоять и разговаривать здесь с француженкой, тем более плачущей. Каждую минуту из гостиницы может выйти его шеф и приказать подавать ему машину. Сочувственно он произносит:

— Сюзанна, что нельзя — то нельзя. Ты же ведь не хочешь, чтобы я предстал перед военно-полевым судом.

Но молодая красивая француженка продолжает плакать, не говоря ни слова.

— Ну хорошо, Сюзанна, но не выдавай меня ради Бога. Не говори никому, что узнала от меня адрес Хуго. В противном случае со мной будет покончено.