— Думаешь, Карповна, сглазили девочку?

— Сглазили, это факт. Она у тебя с малолетства на виду крутилась. Наряды всякие каверзные, песни гремучие… Все суетой жила. А теперь уж, думаю, другие дела. — Она со вздохом изучала разложенные карты. — Нехорошо масть ложится, ох, нехорошо… Уж не беременна ли дочка?

— Да нет… Они хотели, а теперь и не говорят ничего… — удивилась Марья Андреевна.

— Значит, дурное семя во чреве носит. От лукавого.

Марья Андреевна перекрестилась:

— Это в каком таком смысле?

— В смысле дурного, пагубного влияния. Уж не скажу, откуда идет, от самого ли лукавого или от человека плохого, только мало в ней света, а все тьма да тьма… И душит она ее, душит…

— Что делать-то? Или, правда, в Афон съездить? Я ж не член партии. Только в профкоме который год состою, — засморкалась в комканый платочек перепуганная женщина.

— Сходи, родимая, сходи. Не помешает. А девку свою тайком окрести. Ничего что комсомолка. Теперь многие так — душой с богом, а по словам вроде с властью. Пока у нее ангела-хранителя не будет, никакие заговоры не помогут. Мне хошь ее, хошь вон энту дверь заговаривать. Один толк.

Марья Андреевна в Афон добралась, святой Иверской иконе свечку ставила, с батюшкой советовалась, с монахами. Да все в один голос советуют: крестить дочь надо.

Анжела от таких разговоров аж позеленела. Марья Андреевна сжалась, боялась, что ударит ее дочь и станет от этого мучиться.

— Если будешь еще в мою жизнь с дурацкими советами лезть — уйдем мы с Сашкой, да так, что и не найдешь никогда, — пригрозила Анжела.

Пошли дела все хуже и хуже. Да откуда ждать подмоги-то? Сашку вдруг засудили — пластинками он вроде какими-то спекулировал, и притом валюту имел. На три года упекли. Анжела не долго печалилась. Вроде даже вздохнула с облегчением. Сразу появился возле нее другой мужчина — приезжий. Главный инженер строительства гостиничного комплекса из Ленинграда. Машина, цветы, подарки. Это при живом-то муже! Марья Андреевна не одобряла поведения дочери, а подступиться боялась — чуть заикнешься — скандал.

— Да не гони ты волну, мам! У меня муж в колонии. Я в любой момент могу с ним развестись. Вадик тоже почти в разводе. У него зарплата как десять наших и еще скоро в Венгрию в командировку долгосрочную поедет — будет там на Балатоне отель строить, — сообщила Анжела.

— Хорошо, если б так… — еле слышно то ли одобрила, то ли засомневалась мать.

Не вышло ничего у Анжелы с архитектором. Переживала она страшно, чуть ли не травилась. Потом лихо загуляла, пошла по кривой дорожке. А как же еще?! Муж сидит, вокруг ресторанная жизнь, разгул, блядство. Отдыхающие мужики косяками ходят…

Вернулся Саша… Разбирались они до утра — орали на всю улицу, вещи даже ломали. Закрывшись на лоджии, Марья Андреевна отмечала: ваза мамина голубая грохнулась… стул сломали… Хоть бы до телевизора не добрались. Хороший телевизор, цветной, «Славутич».

На следующий день, удивленная тишиной, она открыла дверь в комнату супругов. Среди всеобщего разгрома и хаоса на разложенной софе спали голубки в обнимку. Тут же валялись пустые бутылки и стоял в комнате поганый дух пьянки. Марья Андреевна тихонько открыла окно и вышла.

Зажили по-прежнему, не хуже других. Всякое бывало — и заработки хорошие, и новый сервант с чешской мягкой мебелью, по записи приобретенные, и даже концерты в санаториях, на которые приглашали Марью Андреевну со всей родней. А иной раз — хоть в милицию звони — крики да звон битой посуды, а уж выражения… На что Степан в загуле лихим был, но при женщинах язык придерживал.

Однажды Марья Андреевна прозрела — дочке еще и тридцати нет, а вид потасканный, вымотанный. В глазах огонек пропал, и даже в лучшие минуты ни о чем она вроде уже не мечтает. А поет хрипло, словно простуженная.

После какого-то крупного скандала в филармонии, где последние годы работала «Радуга», Анжела ушла из ансамбля. Не хотела стоять на подпевках у другой — молоденькой и наглой. Наглой оттого, что маячил за ее спиной солидный патрон. А Сашка — остался. У него пошла своя жизнь. Марья Андреевна устроила дочь к себе в санаторий в клуб — массовиком. Но веселиться Анжела разучилась, ходить на ушах перед отдыхающими не смогла. Обосновалась в библиотеке, где и просидела до сорока лет, читая взахлеб все то, что, оказывается, давным-давно написали всякие умные люди со скучным названием «классики».

С Сашкой они больше не дрались, даже не ссорились. Когда он сообщил, что хочет развестись по причине любви к другой женщине, Анжела согласие без всяких возражений дала. А на прощанье, закрывая дверь за уносящим чемоданчик Сашей, еще сказала ему вслед: «Уж ты прости меня».

Это ее-то прощать?! И что тюрьму его пережила, скандалы-пьянки терпела, что осталась теперь одна — увядшая, погасшая. А он — с молоденькой француженкой, заехавшей в город отдохнуть, отбывал теперь в Европу. Сорок лет для мужика — самый расцвет. И внешность у него видная, и манеры как раз для обольщения подходящие: то строг и задумчив, то песни поет и в глаза заглядывает: «Ты у меня одна, словно в ночи звезда…» У него, значит, новая жизнь, а у Анжелы — конец всему.