— Это хорошо. Очень хорошо! Все освященное, благословленное. Это неважно, что ты католик.

— Я не католик. Мои родители… — Он запнулся. — В общем, у нас в семье коммунисты. А следовательно — атеизм.

— Нехорошо так… — качнула головой Анжела. — Ничего, всему свое время придет… Ай, не умею я по-английски так сложно говорить… В общем, у меня все хорошо. Твоего отца я помню и то лето помню…

— Я уж после родился… Но отец часто рассказывал. — Сид вздохнул, решив перейти к главной теме. — А вы помните мистера Паламар…

— Паламарчука? Роберта Паламарчука? — Анжела нахмурилась. — Его убили. Он ведь партийным начальником был. Имел врагов… Не тех, кто против коммунистов, а других… Ну, вроде, как у вас — мафия…

— Он погиб после ужина в ресторане, где были вы и Арчи.

— Да…

— Дело в том, что отец тогда прибыл в ваш город, чтобы заключить с Паламар… в общем, с вашим шефом одну сделку. Тогда у вас были другие порядки и надо было все делать секретно. Понятно? О’кей… Они договорились совершить обмен в ресторане — отец принес деньги, а ваш шеф — маленький пакет.

— Черненький пластиковый, вроде как… похоже на фишку для шашек! — Женщина все вспомнила и не собиралась хитрить! Сид с облегчением вздохнул.

— Да. Там находилась пленка. На пленке документы. Что-то о войне, фашистах — архив. Я не знаю точно. Отец работал журналистом… Ему были нужны материалы. — Сид врал, опустив голову. Ему частенько приходилось сочинять байки. Но в этой бедной комнате, у стола с наивно яркими яичками ему вдруг стало стыдно. И в зеленые глаза женщины, вдруг потемневшие, тоже смотреть не хотелось.

— Вот жалость-то! Жалко, очень жалко. — Она сокрушенно покачала головой. — Нет у меня документов! Верно: Роберт успел передать мне фишку, когда на нас напали бандиты, а я ее в карман брюк положила. Такие совсем узкие брюки… Он мне сказал, что это очень важная вещь для него и для американца, будет плохо, если бандиты ее возьмут.

— И вы ее потеряли?! — Сид искренне огорчился, уронив чайную ложечку.

— Нет… Нас было три девушки: я, болгарка очень красивая и русская, Лара — дочка министра… Бандиты ушли с мужчинами куда-то, а нас повели в горы… Там селение было заброшенное, две или три избы, очевидно, они в них жили… Заперли нас в пустом доме. Окна забиты, темно, страшно. Лара Решетова говорит: мой отец это так не оставит! Из Москвы сюда милиция важная приедет. А болгарка смеялась:

— Пока приедет, нас уже здесь всех… в общем… ну, изнасилуют.

Я с ней была согласна. Только поняла, если они кого отпустят, так болгарку. Она все же иностранка, это международный конфликт. А нас, русских, не пожалеют. Не боятся они московского начальника. Даже еще лучше, что его дочь… Я говорю болгарке тихо:

— Снежа, тебя они вряд ли тронут и у тебя прическа вон какая — целое гнездо. Спрячь, будь другом, вот эту штуковину. Передашь Роберту или американцу, в общем, кому-то из них…

Потом меня позвали и увели… Отпустили домой, а Роберта убили. Девушек я больше не видела — ни Снежину, ни Лару… Об этих документах и не вспоминала. Свои проблемы были, своя жизнь. — Женщина потупилась. — Не все у меня гладко складывалось.

— А теперь? — Сид решил переменить тему. Он не сомневался — Градова говорит правду. Да и не похоже было, что она нашла клад. А воспоминания, очевидно, оказались невеселыми… Ой, какими невеселыми. Сид представил, как повел бы себя в разговоре с незнакомым человеком, выспрашивающим его про Гуго — самого мерзкого гада в его жизни. Кулаки сжались сами собой.

— Теперь-то все устроилось. Сама не пойму, как. Вроде много потеряла, а чувствую — что нашла!

— Что вы нашли? — насторожился Сид.

— Себя, наверно… Как перестройка началась и все в стране изменилось, я пожалела, что эстраду оставила. Понимаете… Открою журнал, где певицы знаменитые изображены, и словно вот здесь, прямо в сердце… иголка. Или телевизор посмотрю… Больно так, горько… У других, кто на сцене поет, получилось, а у меня — нет. Завидовала. Так?

— Да, я понял. Вы ведь очень хорошо пели.

— Теперь лучше! — Лицо женщины осветилось. — Другие песни у меня. Другое имя, священник дал по книге — Анна… Ты отцу привет передай… Скажи, сын у него хороший вырос, красивый… — Она ласково взглянула на Сида. — Хочешь, поживи у нас? Совсем бесплатно. В море будешь плавать, гулять… Я церковь тебе покажу, там все заново хорошие художники нарисовали.

— Спасибо. Я всего на два дня в городе. Надо дальше ехать.

— Жалко. Ты ведь музыку любишь? Вот поговорили бы. Я лучше английский вспомню. Сейчас уже быстро заговорила.