Он понял это, прожив почти одиннадцать лет бок о бок с этими двумя женщинами. Даже самый нелюбопытный и вялый человек неизбежно будет захвачен зрелищем души, одержимой страстью. Мало приметливый к людям, которых он видел ежедневно, Филипп в конце концов догадался о силе внушенной им любви. И словно кто-то только что сообщил ему об этом, он даже рассмеялся вслух, до того все стало ясно.

— Над чем это ты? — спросила Элиана; она сидела рядом с ним и что-то шила.

— Ни над чем, просто пришла в голову одна мысль.

Элиана подняла на него глаза, омраченные недоверием.

— А разреши узнать, какая? — произнесла она не совсем естественным тоном.

Тут уж было не до смеха. «Она, очевидно, поняла, что я догадался», — подумал он, и ему стало не по себе.

— А ты угадай! — довольно необдуманно посоветовал он.

Элиана покачала головой.

— Где уж мне угадывать, — серьезно ответила она. — Я в таких играх не сильна.

Филипп почувствовал, что краснеет, как мальчишка. А вдруг она решит, что он смеется над ее любовью, которую сам же ей внушил. Мысль эта была непереносима, к ему захотелось взять в свои руки руки Элианы, поговори и с ней. Но что сказать? Разве хоть словом она обмолвилась, сделала хоть жест, из чего он мог бы с уверенностью заключить, что она и него влюблена. Ведь он сам упросил ее поселиться с ним и Анриеттой в этой квартире, слишком большой для супружеской пары. Бедняжка не имела состояния и к тому же осталась совсем одна на свете. Правда, мысль, хорошая или плохая, пригласить жить с ними Элиану исходила от Анриетты, которая привыкла, что старшая сестра возится с ней, убирает разбросанные платья, отвечает за нее и письма, но вселение ее стало возможно только благодаря Филиппу.

А пока что время с чудовищным, если можно так выразиться, терпением, которое оно проявляет в подобных случаях, творило сотни перемен, незаметных постороннему глазу. Все без спешки само сползало к иным порядкам. Стоит задуматься над тем, почему возмущает нас торопливый поступок и почему тот же самый поступок, но подготовляемый в течение нескольких месяцев, встречается общим одобрением. Не прошло и полутора лет после женитьбы Филиппа, как Элиана заняла место Анриетты.

Уже с утра тщательно одетая, Элиана вбежала в столовую, как бегут на свидание. Она и не знала, какой радостью освещено ее лицо, и бросила с порога:

— Я же предсказывала.

Филипп стоял у камина, где полыхали поленья, и читал газету. Внезапное вторжение Элианы грубо оторвало его от дум, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы быть любезным.

— Доброе утро, Элиана! Что ты предсказывала?

Тон, которым были произнесены эти слова, подействовал на Элиану, как ушат холодной воды.

— Анриетте нездоровится. Ничего удивительного! Угадай, в котором часу она вернулась!

В знак полного неведения Филипп пожал плечами.

— В половине третьего. И, понятно, утром проснулась с дикой головной болью.

— Дай ей аспирину.

— Ты же сам знаешь, что она и без моего совета приняла аспирин; словом, все произошло так, как я вчера тебе говорила.

— К чему ты клонишь?

— Я? Ни к чему не клоню. А впрочем… Анриетта уморит себя этим аспирином. Мы покупаем в неделю две пачки, другими словами, сорок таблеток на восемь дней. Непременно поговори с ней серьезно и для начала отними у нее аспирин, она его под подушкой держит.

— Ни за что.

— Как угодно. Но если бы она меньше выезжала, у нее не было бы таких мигреней. Тоже можешь ей об этом сказать.

— Говорил уже.

— А ты повтори. Она чересчур много пьет. Тебе известно мнение врача. Здоровье у нее не блестящее, неважно с почками, и хотя ей всего двадцать девять, печень у нее, как… у сорокалетней.

— При таком цветущем виде… не верю.

— Смотри, не ошибись. Мама была точно такая же, а ты знаешь, как она умерла…

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— С удовольствием! Как спал?

— Немного, но хорошо.

— Тебя Анриетта разбудила? А ну-ка покажись. Повернись чуточку.

От досады он даже рассмеялся.

— Поверь мне, Элиана, чувствую я себя прекрасно. И вид у меня хороший, я смотрелся в зеркало. Садись завтракать.

Со страдальческой миной Элиана замолчала и молчала несколько минут, потом ее охватило раскаяние — то, что она наговорила здесь об Анриетте, вряд ли бы той понравилось. Кончиками пальцев она провела по скатерти, словно нащупывая несуществующую дырочку.

— Филипп, — вдруг начала она, — зайди к Анриетте, ей будет приятно.

— Странно, — ответил он, не подымая глаз от газеты. — Когда у нее мигрень, она никого не хочет видеть.

Сделав над собой усилие, Элиана продолжала:

— Вчера она говорила о тебе очень мило…

Воцарилось молчание. Казалось, Филипп ничего не слышит. Подобно тому как кающийся вонзает ногти в собственную плоть, Элиана, чувствуя тревожное биение сердца, продолжала:

— Очень мило. Она тебя ужасно любит, Филипп, по-настоящему любит.