— Сожгла. Никогда не оставляй на виду таких писем, Анриетта.

— Что же я, по-твоему, совсем сумасшедшая? А что ты скажешь о самом письме?

— Написано ловко.

— И все? Неужели оно тебя не тронуло?

— Конечно, нет. Ему срочно требуется семь тысяч франков, вот он и старается тебя разжалобить. Интересно, сколько раз и скольким женщинам он писал такие письма…

— Ты это нарочно говоришь, чтобы настроить меня против него, а сама воспользуешься этим и не скажешь Филиппу…

— Да нет же. Раз я обещала, с Филиппом я об этих деньгах поговорю, займу у него эту сумму под мои акции. Но, вспомни, уже третий раз я помогаю тебе выручать Тиссерана.

— Он же всегда отдавал нам долг.

— Отдавал, но понемножку, так что фактически деньги проходили без толку. Ну что можно купить на триста франков?

— Надеюсь все же, тебе приятнее спасти человеку жизнь, чем удачно спекулировать на бирже.

— Во-первых, я не спекулирую, а просто думаю о будущем. А во-вторых, пойми ты раз и навсегда, что Тиссеран никогда с собой не покончит.

— Я в этом не так уж уверена.

— Именно поэтому шантаж ему и удается.

— Какая ты жестокая, Элиана! Не забывай, что речь идет о человеке, которого я глубоко люблю.

— Еще одна причина не обращаться к тебе с подобными просьбами. Таким чувством, как любовь, в низких целях не пользуются.

— Подумай сама, ну у кого ему просить денег?

— Да у самого себя. Пусть заработает эти деньги, пусть трудится.

— Ты нарочно меня дразнишь. Речь идет о том, чтобы до четверга уплатить кредиторам!

— Ну хорошо, на сей раз мы его спасем, а через полгода повторится та же история.

— Через полгода он наверняка сумеет добиться лучшего положения.

Горький смех, бывший ответом на эти слова, сразу стих, как бы перерезанный пополам неожиданным появлением Филиппа.

— Ну что? — одновременно спросили обе женщины. — Кто это?

— Мой однокашник, я о нем, признаться, совсем забыл.

— А чего он хотел? — поинтересовалась Элиана.

— Ничего.

— Удивительно, — вставила Анриетта, — прийти с визитом после стольких лет…

— Да нет, нет, Фернан вовсе не плохой малый. Человек он, правда, холодный, во всяком случае, внешне холодный, но у него есть сердце. Вспоминал, как мы раньше с ним дружили. Кстати, он наговорил массу комплиментов в твой адрес, Анриетта.

— Очень мило с его стороны.

— Конечно, мило. Его отец связан с металлургической промышленностью, Фернан даже хотел меня заинтересовать одним очень перспективным делом, которое как раз сейчас затевает господин Дидерик-старший.

— Вот оно что, наконец-то, — бросила Анриетта.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он приходил стрельнуть у тебя сто тысяч.

— Ничего он не собирался стрельнуть, как ты выражаешься. Просто сделал весьма туманный и деликатный намек на совместное капиталовложение, вот и все.

— А почему бы и нет? — вмешалась Элиана. — Что тут худого — поговорить о таких вещах? А вдруг это действительно очень перспективное дело, и глупо было бы им пренебречь.

— Ладно, приперли меня к стенке, — весело рассмеялась Анриетта. — А как по-твоему, он умный или нет? — добавила она с вероломным простодушием.

— Во всяком случае… человек серьезный.

— Сразу видно. Первый ученик в школе.

— Глубочайшее заблуждение. Напротив, самый плохой ученик и, между нами, как был, так и остался бездельником.

— Он наверняка печатается в тонких журналах.

— Почему ты так на него ополчилась? — тоже рассмеялся Филипп. — Чем он тебе не угодил? Нет, в журналах он не печатается ни в толстых, ни в тонких. Сам говорит, что у него нет никаких способностей.

— Чем же он тогда занимается?

— Он на дипломатической службе.

— Как это я сразу не догадалась! — воскликнула Анриетта. — Он же полирует себе ногти о посольские бювары.

И некоторое время разговор вертелся вокруг этой темы.

***

Поговорив немного с дамами, Филипп направился к себе в кабинет, он собрался написать кое-какие письма. Но когда он проходил через голубую гостиную, что-то привлекло его взгляд к зеркалу, полускрытому огромным букетом сирени. День клонился к закату, и он с трудом различил свое лицо, только на темно-синей радужке ярко и четко блестел черный зрачок.