Он вскинул голову.

— Что, что?.. Почему ты об этом говоришь?

— Потому что мне порой кажется, что ты не отдаешь себе в атом отчета.

— Ну, конечно, она ко мне очень привязана.

Элиана переплела под столом пальцы, с силой сжала их.

— Поговорил бы ты с ней сейчас…

— Не вижу надобности; да и встанет она только в полдень.

Он перевернул газетный лист, пробежал глазами рубрику «В последний час».

— Значит, не пойдешь? — спросила Элиана.

— Конечно, не пойду.

Она счастливо вздохнула: совесть ее была чиста! Поверх газеты Филипп видел, как Элиана улыбается, намазывая хлеб маслом, и вдруг почувствовал себя неловко, будто застал ее на месте преступления.

Тут и она заметила устремленный на нее взгляд Филиппа; рука, так и не донеся до рта кусок хлеба, замерла в воздухе, веселый огонек в глазах угас.

— Что с тобой, Филипп?

— Со мной? Почему ты спрашиваешь?

Элиана отложила бутерброд, подняла брови.

— Потому что ты на меня уставился.

— Неужели? Я просто задумался над тем, что прочел в газете.

Филипп вкратце пересказал заметку, описывавшую какой-то трагический случай. Губы Элианы снова тронула улыбка.

— Какой ужас, — спокойно произнесла она.

— Тебе, конечно, легко так говорить, — огрызнулся он, — Ужас, ужас!

Элиана не поняла скрывавшегося в этих словах намека и невозмутимо допила кофе.

— Ну, пойду закажу обед, — проговорила она наконец. — Сейчас вернусь.

Оставшись в одиночестве, Филипп сложил газету и выплеснул в кофейник из чашки недопитый кофе; таким образом его минует мучительный допрос, который ему непременно учинит свояченица, узнав, что он не дозавтракал. Сегодня утром аппетита не было никакого. Филипп взглянул на часы, зевнул, подошел к книжному шкафу, где за стеклом были в величайшем порядке расставлены книги в красных и синих переплетах. Заложив руки за спину, он прочел несколько заглавий внимательным, но скучливым оком. Эти ежедневные жалобы на Анриетту выбивали его из колеи. Последние три-четыре месяца только и разговоров было что об ее опрометчивости, легкомыслии.

Обстоятельства, при которых он познакомился с Анриеттой, были самыми банальными для их буржуазного круга. На какой-то вечеринке, у каких-то друзей он танцевал с ней и сразу же влюбился. А через три месяца сочетался с ней законным браком, а еще через несколько недель окончательно отдалился от нее. Мальчик, плод этого союза, не слишком обрадовавший родителей своим появлением, воспитывался сейчас в провинциальном коллеже; маленький Робер расплачивался долгими часами скуки за совершенную им оплошность — родиться на свет божий. С обычной точки зрения, история получилась самая заурядная, но были в ней кое-какие моменты, делавшие ее в глазах Филиппа мучительной и достойной особого интереса.

В первый же раз, когда он коснулся руки Анриетты, вернее даже, когда их только познакомили, он понял, что, если судьба отнимет у него эту девушку, жить он больше не сможет. Столь властное и внезапное желание часто завладевает чистыми юношами. Плотские страсти в те годы имели для Филиппа чисто теоретическую прелесть. Он верил в них, как верят в существование некоей страны, хотя сам он еще никогда там не бывал. Несколько коротких и незатейливых связей заменили ему то многогранное счастье, которое сильнее всего на свете волнует род людской. Одного легкого прикосновения нежной руки Анриетты оказалось достаточным, чтобы в его глазах все сущее приняло иной облик. Слова и те приобрели новый смысл. Все, что казалось до той минуты важным и значительным, вдруг превратилось в какую-то нелепицу. Двадцать лет жизни кончались на этом пожатии руки, и с этой минуты началось новое, еще неведомое существование. Однако по прихоти судеб человек даже в новых обстоятельствах остается примерно таким же, как прежде. В глазах людей, не созданных для приятия любви, любовь в первую очередь предстает как некое стеснительное нарушение порядка; Филипп не умел нести бремя своего желания. Проще всего было бы стать любовником Анриетты, но он имел неосторожность не скрывать буйства своих чувств, так что можно было без малейших угрызений совести воспользоваться таким простодушием. Не будь он так влюблен, он, пожалуй, и добился бы успеха, но он слишком явно стремился к удовлетворению своих желаний, и любая женщина не удержалась бы от искушения его помучить. К тому же такой богач и красавец мог вполне пробудить корыстные расчеты даже у менее искушенной особы, чем Анриетта. Поначалу она сопротивлялась как бы нехотя, но потом, увлекшись игрой, начала действовать с ловкостью и пылом героини романа. Тут-то и пошли бесконечные сложности, которыми упивается не одно поколение читателей. Эти сложности дали Филиппу время и возможность обозреть границы своего желания. Он уже и тогда знал, что Анриетта бросит его, возможно, даже на следующее же утро после первой брачной ночи. И тем не менее, чтобы переспать всего один раз с женщиной, хотя другие мужчины, безусловно, сумели бы устроиться с меньшими издержками, он прибег к самому легкому и самому опасному способу — женился на Анриетте.

Еще и суток не истекло, а он уже раскаивался в своем поступке. В силу одной из малоизученных тайн, наслаждение, купленное столь дорогой ценой, ему не далось. Возможно, сама сила желания привела к тому, что его плоть взбунтовалась довольно-таки унизительным манером. Впрочем, излишне распространяться о том, в какую ярость приходит мужчина, смертельно пораженный в своем тщеславии. Только врожденная робость помешала Филиппу избить жену, единственного свидетеля позорного провала. Такое трагикомическое положение длилось недолго, но и его хватило, чтобы отравить целую жизнь. Не по собственной воле отказаться от сладчайшей добычи, спасовать перед низшим в твоих глазах существом, которое к тому же еще улыбается втихомолку, — все эти унижения он проглотил с трудом, но проглотил.

Через несколько дней он взял реванш, — ненависть заговорила, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы изгладить мерзкую память о поражении. Достаточно было взглянуть на жену, и он сразу понимал, что она не забыла слов, жестов бессмысленного, полуобезумевшего мужа и, пока она жива, ему жизни нет. Это тело, столь желанное в течение долгих месяцев, доставляло ему радость, отравленную злобой. Только теперь он заметил, как похожа Анриетта на всех женщин, которых он знал раньше, и дивился, в силу какого ослепления мог поставить на карту свое счастье, свое будущее, чтобы подтвердить эту банальнейшую из истин. «Просто безумие, — думал он, — просто какое-то непонятное безумие. Безумие человека, в сущности-то, вполне рассудительного».

Рассудительного… Он и в самом деле был достаточно рассудительным, чтобы не сердиться на Анриетту. В иную минуту она, хорошенькая, жизнерадостная, беспечная и живая, как девчонка, трогала его, вызывала чувство, близкое к нежности. Он видел, что она старается его полюбить. Возможно, догадывалась, что с ним творится. Да нет, куда там! Стоило ей раздеться перед ним, и он тут же распознавал в этом тоненьком, хрупком теле свою исконную врагиню. Но вот этого она как раз и не знала. Не знала она также, что одетая становится в глазах Филиппа даже соблазнительной и временами вытесняет мысль о той, другой Анриетте. Тогда в его сердце, готовом от всего страдать или всему радоваться, она возрождала волнение первых минут, первых сказанных слов. Тогда даже самое незначительное движение ее руки сразу вызывало в нем тот образ самого себя, который был ему так дорог. Но когда ночами с великолепным бесстыдством существа, уверенного в своем превосходстве, она предлагала ему свое тело, с новой силой оживал в памяти позор той первой ночи. Так что напрасно старался он подменить это воспоминание другим, более для него лестным, первое не сдавалось.