А потом втроем они пошли на станцию. Солнце уже село, но дорога вдоль моря была видна из конца в конец, и там, где она взбиралась на холм, выгибая спину, и там, где стлалась долиной. Когда кончился подъем и они взошли на гору, Ленин вдруг вытянул руку.

– Видите? Выше, выше… рядом с облаком! Смотрите на мою руку – голуби! Ах, какие птицы! Это голуби соседа, он пустил их еще вчера вечером. Представляете, всю ночь где-то там, между землей и звездами! – Он стоял посреди дороги, счастливый тем, что способен ощущать значимость этой минуты. – Нет, только представьте, – еще долго не мог успокоиться он, – какая птица! Голубя увозят за море, там он не был отродясь, и он летит кратчайшим путем к дому. Что-то происходит в маленьком мозгу непознанное, какой-то гениальный фокус природы.

Петр молчал. Он узнал об этом человеке нечто такое, чего не знал прежде.

А потом стояли на платформе, как всегда, казалось, что через минуту поезд тронется и не будет сказано многое из того, что следовало сказать. Петр молчал и смотрел из окна, улыбаясь. Нет, в облике Ленина не было ни торжественного, ни тем более величественного. Перед окном стоял человек в пыльных башмаках (они долго шли по этой дороге вдоль моря), с ивовой палкой в руках. Его шляпа была чуть-чуть сдвинута, а лицо раскраснелось от неумолимого здешнего солнца. И Надежда Константиновна рядом; в полотняном платье и белой панаме. Они молчали, однако Петру казалось, что и в молчании, как теперь, они ему необходимы. А потом они подняли руки, все так же улыбаясь, и платформа вдруг сдвинулась с места и побежала назад.

Петр подумал: «Почему все-таки я представлял его не таким? Не идол, слепленный по образу и подобию всевышнего, а человек живой крови. „Смотрите на мою руку – голуби!.. – Что-то происходит в маленьком мозгу непознанное, какой-то гениальный фокус природы“. И глаза, когда женщина шла из сада, – и она для него чудо природы. Нет, он действительно другой – сколько будешь думать, не выдумаешь такого. Прекрасен человек, а не легенда о нем. Прекрасен человек…»

Трамвай продолжал лететь, рассыпая жесткий звон. На новом повороте юноша в шинели забеспокоился.

– Я пошел, – сказал он и засунул газеты за ремень.

– Иди, у тебя ног много, – сказал солдат и постучал деревянной култышкой.

Юноша вытянул руки и ринулся в темноту.

Петр последовал за ним.

– Германцы идут на Питер! – подал голос юноша где-то справа. – Ни войны, ни мира!

Петр остановился: в соседстве этих фраз Петру почудилось нечто тревожное. И казалось непонятным, что снег падает так спокойно-торжественно и кротко светят огни Смольного. Хотелось взломать тишину сигналом такой тревоги, чтобы черти взвыли.

В смольнинской комнате Чичерина, большой и пустынной, был обжит один угол: там стоял небольшой стол и железная койка.

– Как… город? – поднял глаза Георгий Васильевич.

Петр положил на стол газету.

– Все новости здесь, – сказал он.

Чичерин погрузился в чтение. Только сейчас Петр увидел стакан недопитого чая на столе, складной нож Чичерина, кусок сахара на чистом листе бумаги. «Однако Чичерин уже рад-бил холостяцкий бивак», – подумал Петр. А Чичерин одолел газету, неловко сложил (в нетвердых руках газета гремела, точно лист железа), замер, – даже темные зрачки на миг остановились.

– А как здесь? – спросил Петр, имея в виду Смольный.

Чичерин улыбнулся – Петр угадал его мысли.

– Трудно.

В соседней комнате бешено вертелась ручка телефонного аппарата.

– Какой же госпиталь без бинтов? – вопрошал женский голос. – Бинты… Бинты

Чичерин указал глазами на стену:

– Департамент Подвойского. Вот так круглые сутки: бинты, снаряды. Потом опять бинты.

– Здесь как? – повторил вопрос Петр.

Чичерин развернул и вновь свернул газету – этот жест был необходим, чтобы возобновить прерванный разговор.

– Полчаса назад закончилось заседание ЦК, – произнес Чичерин и закрыл глаза, будто ослепленный ярким светом. – Решено не заключать договора, – добавил он.

– Не заключать? – Петр еще не мог осмыслить сказанного Чичериным. – А… Ленин?

– Все оказалось сильнее Ленина.

– Было голосование?

– Да, и Ленин остался в меньшинстве.

Так вот что происходило в эти часы в Смольном. С памятных октябрьских дней для России не было дня более ненастного, чем сегодняшний.

– Как понять все это? – спросил Петр.

– Нас ждут события грозные, – казалось. Чичерин хотел сказать больше, много больше.

В соседней комнате, точно вода из брандспойта, зашипел телефонный звонок.

– Кладите в подводы солому и везите! – твердил все тот же женский голос. – С подвод – на операционный, на операционный!..

На столе Чичерина шевельнулась бумага – дверь в комнату открылась.

– Георгий Васильевич, – услышал Петр и по говору, неповторимо характерному, с мягким «р», узнал Ленина. Петр обернулся, но Ленин его не заметил. – Прошу вас сегодня же ночью проштудировать германский проект договора, – сказал он и движением руки дал понять, что сказал еще не все, но в этот момент увидел Петра, и жест остался незавершенным. – Здравствуйте! – приветствовал он, и его рука потянулась к Петру. – Гонец? Как не помнить! – произнес он почти ликующе и добавил: – Я говорю Наде: нет, ты все забыла! Помнишь Порник и молодого человека, что свалился к нам с неба?