Шрифт:
А за стеной вновь раздался звонок.
– Везут на двух подводах, – послышался все тот же женский голос. – Если выживут…
Ленин поднял серьезные глаза. Было слышно, как щелкнул рычажок телефонного аппарата. Разговор за стеной закончился, но Ленин все еще был серьезен.
– Не думаете ли, Георгий Васильевич, что дипломатия и жизнь никогда не стояли так близко? – Он указал взглядом на стену, за которой женщина говорила по телефону.
– Наверно, это полезно, Владимир Ильич, – согласился Чичерин. – Дипломатия всегда была дольше от жизни, чем необходимо. Недоставало версты, заветной…
Вы обрели ее, эту версту, Георгий Васильевич?
– Пожалуй… обрел. Вот Маркин: в кои веки дипломат принимал посла в бушлате. Кстати, Локкарт просит вас принять его.
Ленин, приблизившийся было к двери, что бы покинуть комнату, остановился.
– Локкарт? – Он вернулся к столу. – Хочет участвовать в брестской баталии? Ну что ж, я готов.
Из чичеринской комнаты Петр вышел с Лениным.
– А в тот раз мы с Надей несколько дней не могли прийти в себя, – заметил Ленин все так же живо, – все спрашивали друг друга: а как гонец, домчался ли?
«Откуда эта бодрость в голосе я улыбка? – думал Петр. – Ведь всего полчаса назад состоялось голосование, которое порушило все, за что он боролся месяцы, что месяцы – годы, жизнь! Неужели ему так просто возобладать над собой?»
– Мы с Надей полюбили и домик на берегу Бискайи, и семью, в которой жили, – рассказывал Ленин с видимой радостью. – Лето в Порнике! Как там хорошо работалось по утрам!
Петр слушал и думал: «Да нет, все было не так размеренно точно и спокойно». Он, Петр, знает, что было все не так. Был шторм, и гром колол и рушил горы, и бушующее море сомкнулось с небом, как день сомкнулся с ночью, три дня и три ночи… И все эти дни и ночи он просидел за письменным столом, не поднимая головы, а потом сон, наверно, железный, без сновидений. Все было как в жизни. Все было как сейчас – без сна, на нервах. А вспоминается тишина и синее море. Придет день, и кто-нибудь напишет, как Ленин умел дозировать время, как рационально и точно делил день на труд и отдых, обязательно будет написано обо всем этом с уверенностью, не вызывающей сомнений, что так именно было. А на самом деле так не было. Все было многократ труднее. Но почему все-таки, обернувшись назад, на Порник, на Бискайю, он помнит только тишину и море?
– Мой стол стоял у окна, выходящего прямо на море. И свет и шум моря настраивали и, быть может, чуть-чуть успокаивали, это необходимо, – говорил Ленин, а Петр думал: «Он жизнелюбив. Может, поэтому жизнь представляется ему легче, чем она была на самом деле».
Ленин неожиданно остановился у раскрытой двери, умолк. Потом вошел в дверь и встал поодаль, точно посреди большого и светлого поля, окинул долгим взглядом все вокруг. Петр приблизился к Ленину, огляделся они стояли посреди зала, который действительно был и просторен, как поле.
Петр посмотрел на Ленина и не узнал его. В неярком свете единственной лампочки, которая горела над дверью, Петр увидел бледное от волнения лицо и глазницы, заполненные сизой тенью. Что-то невидимое и еще непонятное Петру ворвалось в сознание Ленина, ворвалось внезапно и полонило. Потом Петр вдруг понял: «Так это же актовый зал Смольного! Тот самый, куда пасмурным ноябрьским утром прошлого, девятьсот семнадцатого года вошел Ленин, чтобы возвестить начало новой эры. Если когда-нибудь возникнет необходимость найти эпицентр революции, он здесь. Отсюда Советская власть зашагала по миру. Но почему один вид этого зала так потряс Ленина? Ведь он, очевидно, был здесь после ноября, и не однажды… Почему потряс сегодня?»
Они возвращались.
Ленив молчал. Думал о чем-то своем, нелегком. Шаг был почти бесшумен. Глаза полузакрыты. Весь ушел в себя. Потом тихо заговорил:
– На днях я вдруг подумал: Парижская коммуна прожила семьдесят два дня, мы – почти сто…
Что-то большое и тревожное вызвал у него в сознании один вид этого зала. Его мысли шли трудной тропой, и непонятно, как они добрались до этого сравнения.
– Да поймите же, – взглянул он на Петра так, точно Петр только что неуступчиво возражал ему. – Поймите, вопрос так и стоит: жить нам или нет… – Он остановился, приподнял ладонь. – Мне говорят: «Ленин хочет отдать территорию и выиграть время!» Именно так: отдать одно и выиграть другое, главное. Почему главное? Речь идет о судьбе революции. – Он остановился вновь, сейчас дампа светила сбоку, и Петр увидел на стене всю его динамичную фигуру, которую не в силах была остановить беда, какой бы сокрушающей она ни была. – Наше достоинство попрано, но, стиснув зубы… стиснув… – Ленин умолк и тихо пошел дальше. Он остановился и, нащупав ладонью крашеную поверхность двери, нетвердо оперся. – Локкарт просится на прием? – Он отнял руку от двери, усмехнулся. – Надо отдать ему должное: момент он выбрал верно. Это профессиональный нюх или осведомленность? Не раньше, не позже – теперь.
Они пошли дальше.
– Но как повернутся события завтра? – спросил Петр.
– Завтра? – Ленин взглянул на Петра быстрым, как показалось Белодеду, жестоко-суровым взглядом, взглянул, будто хотел сказать: «И ты не понимаешь, что происходит, не понимаешь, несмотря на все ненастья твоей жизни». – Завтра… то есть сию минуту? – спросил Ленин. Он продолжал идти, но теперь уже размеренно, подчеркнуто размеренно, будто отсчитывал шаги от вопроса до ответа. – Немцы пойдут на Питер, и ЦК станет перед новой перспективой, – сказал он наконец.
– Более трудной?
– Да, несомненно. – Он остановил на Петре короткий и твердый взгляд. – Но решение о мире будет принято. Кстати, может оказаться, что нам нужен будет… гонец. Да, гонец, который проложит дорогу в огне и ненастье и доставит пакет: наш протест и согласие заключить мир на условиях Бреста. – Он пошел быстрее. – Не гневайтесь, если за полночь вас затребуют в Смольный.
53
Был одиннадцатый час вечера, когда Лелька разбудила Петра.