— Этот шайтан сюда ползет. По следам. Если они осмелятся войти в кюсото — я их по одному перестреляю. Ты пока отсюда не отходи. А то в темноте я и тебя могу пришить. — Тугейка вышел на опушку рощи и стал ждать. Скоро огоньки замерцали снова. Теперь их уже было не два, а больше. И страх вошел в душу Ту- гейки. Он понял, что Мырзанайка в воротах мольбища не остано­вится. Его придется убить. Уібить? Мырзанайку? И казанцы ведь гоже полезут в священную рощу. И их придется убивать. А что потом? Что скажут ему родичи когда узнают? А если мурза прие­дет карать ослушников. Не наведет ли Тугейка беду на всех лю­дей Нуженала?

Эти мысли роем пронеслись в голове, и осталась одна-единст- венная: надо сбивать факелы. В темноте они в рощу не пойдут.

И когда первый факел полыхнул желтым светом на столбы во­рот мольбища, Тугейка спустил тетиву. Факел упал — и дико за­орал Мырзанайка. «Низко взял — в руку попал», — догадался Ту­гейка и ударил по второму огоньку. Взметнув сноп искр, погас и второй. Огоньки сначала сбились в кучу, потом рассыпались, по­гасли, остался только один. Он метался из стороны в сторону, человек с факелом, видимо, бегал с места на место.

Тугейка водил кончик стрелы за огоньком и все никак не мог взять его на прицел. Он так увлекся этим, что не заметил, как сзади подкрались двое, бросились на него и смяли...

Утром по Нуженалу разнеслась весть — исчезли Пампалче и Рунка. Потом вторая весть — в кюсото нашли двух убитых казан­цев, много крови, потухшие факелы и шапки.

Охотники начали читать следы. Выходило, что казанцы прие­хали за Рунком ночью, ои скрылся от них в священной роще. Они нашли его там и была горячая схватка, Рунка, видимо, сумел выр­ваться, если бы татары его схватили, то убитых своих не оставили бы. Скорее всего, они поскакали за Рункэй в погоню и надо ждать их возвращения.

О Тугейке никто не подумал, потому что следов он никаких не оставил. Изим долго искал его в лесу, но не нашел. Мать была уверена, что его заломал злой керемет1 за грехи...

Про мурзу Мингалея ,в Казани говорят — трезвая голова. Сколько в Казани ханов ни менялось, Мингалей у них в чести. Это потому, что мурза из стороны в сторону не шарахается, он всегда по середине ходит. Вот и сейчас эмиры и мурзы на две половины раскололись — одни за хана Ибрагима, другие его сына Алихана и Суртайшу поддерживают. А Мингалей знал, что делал. Он с молодой царицей Нурсалтан дружбу завел. Понял, что к этой ца­рице ближе надо держаться. Тогда и хан Ибрагим будет его сто­ронником своим считать, и Алихан будет бояться. Не надо забы­вать — за этой женщиной Москва.

Как-то в беседе Нурсалтан пожаловалась мурзе:

— Страшно во дворце жить, мой друг. Не только мне, слабой женщине, но и хану. Дворцовая стража постоянно меняется, а кто жизнь хана охранять приходит, мы не знаем. Что у них на уме? Может, они Алиханом подкуплены?

Мурза согласно качал головой: «Да, все может быть».

— Ты мне, дорогой Мингалей, подобрал бы сотню верных и честных джигитов, чтобы они были смелые, ловкие и молодые. Старые распрями дворцовыми испорчены, а молодые... И сотника- мне подбери. Только не торопясь. Во-первых, чтоб он был не ка­занец. Я в Москве жила и от многих умных людей слышала, что в охрану царей, королей и ханов берут иноземцев, во-вторых, чтоб он хорошо стрелять умел. Наши джигиты, что греха таить, саблей рубить умеют, а стрелять — нет. Надо чтобы сотник эгот стрелять их хорошо научил. Хана оборонять — одной сабли мало.

Мурза джигитов царице подарил, а вот с сотником замешкался.

Но однажды пришел он к ней не один. Паренька какого-то привел. Совсем молодого. Над носом не усы — пушок. Нурсалтан в это время как раз в саду была. Глядела, как служанки последние яблоки собирают.

Мурза поздоровался с царицей, сказал:

— Привел я тебе, свет очей моих, парня такого, какого ты просила. Может, подойдет?

— Где ты взял его?

— На горной черемисской стороне. Послал я туда своих джи­гитов. Черемисы мало-мало непослушные стали, я их захотел про­учить. Так вот этот малый ночью факелы у моих джигитов стрелой тушил. Сначала я не поверил...

— В это и вправду трудно поверить,— сказала царица.

— А ты посмотри,—Мурза взял у слуги лук со стрелами, подал парню. Потом показал на вершину дерева, на спелое краснобо­кое яблоко. Парень положил стрелу на лук, натянул тетиву — теннь! Блеснула стрела опереньем, и яблоко упало в траву. Мурза поднял плод, подал царице. Та удивленно подняла бровь — ябло­ко целое, а плодоножка перебита посредине, как перекушена.

— А ну-ка еще это!

Парень натянул тетиву, тенькнул. И снова яблоко целехонькое стукнулось оземь.

— Как тебя зовут?

— Туга сын Изимов.

— Моих джигитов научить сможешь? — царица указала на лук со стрелами.

— Я в плену. Что скажешь, то и буду делать.

* * *

Через месяц снова Тугейку к царице позвали. Дело со стрелка­ми подвинулось сильно вперед — джигитов в охрану дворца мурза подобрал таких же молодых, как Тугейка.

Царила сразу спросила:

— Домой хочешь?

— Хочу,— твердо ответил Тугейка.

— А если я не отпущу?