Шрифт:
...Родная деревенька под Москвой. Не было в селе лучшего работника и гусельника, чем Славко. И отваги в груди было много. Не раз с дружиной князя встречал татар. Но изменчива судьба. Попал в полон Славко, заковали его в цепи да и поволокли на чужую землю. Как знакомы стоны и крики, что он слышит сейчас на дороге! Не одну тысячу верст прошел в невольничьем караване. Великие муки претерпел.
Недавно дед повстречал в степи Андрейку. Пять лет назад в набеге татары увели отца. Чуть позднее заарканили мать с Андрейкой. Мать от непосильной работы умерла. Оставшись сиротой, мальчик ночью убежал, долго блуждал по степи, пока случайно не встретил деда.
— Смотри, смотри, деду,— зашептал вдруг Андрейка, прервав думы старика,— один вырвался, побег. Неуж увидят? — Забыв об опасности, Андрейка высунул голову из-за куста,—Ах, ироды, заметили,— с сожалением проговорил он,— Вот, вот! Догнали. Ан подождите, нехристи, в руках у него дубинка. Смотри, деду, он как даст одному по руке, другому вдоль хребта! Так их и надо, косолапых! Ы-х ты, никак саблей его полоснули.
— Осторожно, Андрейка,— проговорил дед.— Увидят тебя.
Прошел караван, обезлюдела дорога. Андрейка пробрался к
месту стычки пленника с татарами. На траве, раскинув руки, лежал зарубленный саблей чернобородый человек.
До позднего вечера дед Славко и Андрейка ковыряли землю. Вырыв неглубокую яму, они положили туда убитого и забросали землей. Когда над маленьким холмиком поставили связанные накрест тоненькие палочки, дед Славко снял ветхую свою шапку, перекрестился и тихо сказал:
— Мир праху твоему, христианская душа. Не ведал, поди ты, русский человек, где примешь свой покой. Пойдем, Андрейка.
— Доколе так ходить будем, деду? — спросил вдруг Андрейка.— Идем неведомо куда. На Русь бы податься, а?
— Не дойти нам до родных мест, сил не хватит, да и никто не ждет нас там.
— Ты баял, деду, и здесь русских много. Пошто не ишешь их? Середь чужих когда-нибудь все равно пропадем. А наших бы найти...
— Найдем, Андрейка. Прознал я, что в Суроже живет Никита Чурилов и много других русских. Вот к нему дойти я думал. Уж он-то приютит нас с тобой.
— Дорога туда далека, деду?
— Не далека, да трудна, но мы дойдем потихоньку. Вот переспим эту ночь где ни то, а утром и тронемся.
Перейдя речку вброд, они устроились в кустах на ночлег. Чуть поодаль от них, за излучиной, на другом берегу мерцал огонек костра.
Если бы знал дед Славко, что там среди телег стоит возок, в котором спит его старый друг Никита, то, может, совсем по-другому сложилась бы жизнь. Но старый гусляр не знал этого. Он лег на охапку сухой травы, прижался к теплому тельцу Андрюшки и уснул.
Во сне деду Славко снились невольники. Они, влекомые в цепях, тысячами собирались около Белой скалы, и дальше им не было пути. Грязные и оборванные, в ранах и кровоподтеках, они, как волны морского прибоя, бились об отвесную каменную стену и со стоном и криками откатывались назад.
А он, Славко, молодой и зрячий, стоял на вершине, играл на гуслях. Звон струн раздавался на много верст кругом, они звали пленников к свободе, (бередили им души, рассказывали о том, как вырваться из цепей, как найти дорогу на вершину скалы, где много солнца, вольного ветра и счастья. Но невольников было много, их крики и стоны заглушали гусельную игру, они не понимали зова и упрямо бились волна за волной в высоченную, отвесную, как стена крепости, каменную скалу.
* * *
От Перекопа на север по обе стороны раскинулась огромная нежилая земля, Диким полем прозвал ее народ.
Влево по берегам Черного моря до Днестра, вправо по Азовскому морю до Дона лежит нетронутая, полная опасностей, степь. На севере обходит ее граница Московского государства, на западе степь соприкасается с границей Речи Посполитой.
Через Дикое поле проложили ордынцы две дороги. Первая идет от Перекопа направо по берегу Донца в русские земли вплоть до Москвы. Это Муравский шлях. Второй путь пробит через Казикер- мен к Чигирину. Это Черный шлях.
Катит возок по ровной степной, будто ременной, дороге Мурав- ского шляха. Обоз идет по Дикому полю ходко и без помех. Проплывают по сторонам зеленые, еще не опаленные летним зноем, курганы, стоят в извечной задумчивости скифские каменные бабы.
Никита Чурилов радуется, что время для дальнего пути он выбрал самое удобное: нет жары, нет на дорогах пыли, степь радуег глаз обилием трав и цветов, да и для лошадей корма дарового вволю.
Купец глянул на дочь, она сидит, откинув голову на спинку возка, с закрытыми глазами. «Спит,— довольно подумал отец,— и пусть. Поди, сны радужные видит, о Москве, поди, грезит. В Крыму хорошо, но какая русская душа не тоскует о милой родной подмосковной земле».