— Джигитов твоих стрелять научу — сбегу.

— За правдивость хвалю. Другой бы соврал. Где по-татарски

говорить научился?

— Дома. Недалеко от нас татарский улус есть. В гости ходим. Да и люди мурзы все время у нас торчат. То ясак отнимают, то торгуют. Гарей, купец из Казани, на нашем дворе больше года жил.

— Иные сказывают —вы татар не любиге. А ты говоришь: в гости ходим. Как это понимать?

— Они такие же бедные, как и мы. Они от мурзы не меньше горя терпят. Нам с ними делить нечего.

— Мурза мне сказывал — твой отец русского лазутчика скры­вал, а когда за ним джигиты пришли, ты ему убежать помог.

— Значит, убежал все-таки! — радостно воскликнул Тугейка.

— Убежал,— царица рассмеялась.— Тебе он другом был?

— Был,— Тугейка вздохнул. — Он хороший человек. Не лазут­чик он.

— Вы с отцом, я вижу, казанцев не любите. А русского прята­ли. Почему?

— Это надо у отца спрашивать.

— Ну а ты почему? — настаивала царица.

— Потому, что я не у русских в плену, а в Казани.

— Хочешь, я тебе волю дам?

— Я думаю, незадаром?

— Служить себе заставлю. Сотником будешь, другом моим будешь.

— Волю дашь — домой уйду.

— Иди. Хоть завтра. С отцом поговори. Скажи ему, что царица Нурсалтан меня на службу зовет, другом хочет сделать. Она, скажи, в Казань из Москвы пришла, противников у нее много, а друзей совсем мало». И если отец позволит — обратно приезжай.

— А если не приеду?

— Значит, душа ко мне не лежит. Таких мне не надо.

На другой день получил Туга коня, грамотку охранную и пос­какал в Нуженал. Отмахал двести верст и к вечеру был дома.

После неожиданной и радостной встречи началась беседа. Где был, что делал, как из плена вырвался?

Рассказал Тугейка все, ничего не утаил и слова царицы передал гоже. Отец собрал всех сыновей, и стали они советоваться. Тугейка по молодости лет слов царицы не понял и только здесь на семей­ном совете многое уразумел. Отец и братья говорили: «Если моло­дая царица инородца другом назвать желает — значит, ей и наша дружба нужна. Царица знает, что наш род не Казани, а Москве радеет и все же Тугейку в свою охрану берет — значит, царица втайне тоже Москве радеет. Недаром ее в Казани не любят. Одна­ко сила ее, видно, немала, если она приказала мурзе Мингалею нас за Рунку не карать. Уж зима на дворе, а никто из Казани к нам не приехал. Может быть, и мурза на ее стороне, если Тугейку ей от­дал, джигитов своих отдал. И выходит, что через тебя, Тугейка, мы можем большую выгоду иметь. И перед Москвой, и перед Ка­занью».

И поехал Туга обратно в Казань служить царице Нурсалтан.

Глава вторая

В КРЫМУ ДАЛЬНЕМ

В старые веки, прежние,

Не в нынешние времена, последние. Как жил на Руси Суровец-молодец, Суровец-богатырь, он суроженин. Богатого гостя заморенин сын.

Былина о Чу риле Пленковчче.

НИКИТА ЧУРИЛОВ

Поздний вечер укрыл город своим темным крылом. В крепости Санта-Кристо слышат­ся глухой рокот барабана да протяжные звуки рожка — это бодрствует стража.

Спят сурожане.

Свернувшись на сухой граве, разбросанной под навесом, отдыхает от дневных трудов утом­ленный виноградарь. Храпит торговец в своей спаленке рядом с лавкой. Разметав на пуховых подушках пышные руки, спит жёнка русского купца.

Блаженно почивают стражи городских зако­нов— синдики. Спокойно спит в крепостной ци­тадели хозяин Сурожа — консул, комендант кре­пости и казначей Христофоро ди Негро.

На берегу моря, там, где раскинулась русская слобода, тишина и безветрие. Еле слышно пле­щет вода в борта судов. Обвисли паруса, окна домов темны. Только в хоромах сурожского куп­ца Никиты Чурилова через плотно закрытый ставень пробивается полоска света.

Сегодня хозяин приготовился к большому ночному тоуду. На столе лежат несколько книг.

33

Одна из них, обложенная черевчатым бархатом с серебряными застежками, раскрыта. Никита, макая серое гусиное перо в черни­ла, вписывает в книгу слово за словом.

Много дней ведет хозяин дома книгу, которую назвал: «Житие у Русского моря». Вот он положил перо, задумался. Перевернул листы, решил перечитать, что написано.

Углубился купец в чтение. Темно-русые волосы с проседью за­крывают почти половину широкого лба. Борода обложила всю нижнюю часть лица и спустилась на грудь. Взгляд из-под навис­ших бровей проницательный, нос и губы крупные, во всем облике чувствуются спокойное достоинство, неторопливость и большой ум.

Тихо шелестят страницы. На первой из них написано:

«Благословись, с именем Господа Бога нашего на устах, берусь я за сей труд. Времена пошли тяжелые и беспокойные, и я по веле­нию совести и сердца моего удумал рассказать потомкам нашим о житии людей русских на берегах моря великого. Народу русского в Суроже ли, в Кафе1 ли и в иных местах достаточно, но на Руси о них мало что знают.

Ибо дела письменные идут на языке латинском и только о них писаны. Книги священные пишутся на языке греческом иже в них и дела церковные говорят только о православных людях, в коих чтут грек, армян и русских вместе, а отдельно наших не поминают. И оттого не только в дальних землях, а и у нас в Москве о фрягах знают больше, чем о нас, русских. И оттого мне обидно стало и сел я под старость лет писать о нашем житие у моря Русского.