Я подошла к окну. За ним простирался лес. Вилла была последним зданием в дачном поселке.

Лес… Темный и густой. Я смотрела и удивлялась. Как по заказу — все, как во сне. Сейчас оттуда появится огромная львиная башка и позовет меня за собой. Пошли, мол, Иванова, хватит отдыхать и предаваться унынию.

Льва не было. Но, присмотревшись повнимательнее, я увидела две фигурки, удаляющиеся от дома все дальше.

Два мальчишки шли, явно скрываясь от чужих глаз, держась за руки. Тот, что постарше, тревожно оглядывался. Будто боялся погони. Я узнала Максима. А за руку он держал Марика.

Да, именно это я и увидела. И так удивилась, что застыла на месте, как Лотова жена, превратившаяся от собственного неуемного любопытства в соляной столп. Теперь-то я поняла, как это происходит. Двигаться от потрясения не можешь.

— Здравствуйте, Таня, — услышала я за спиной, — вот мы и встретились. Наедине.

Не знаю, почему у меня в голове родилась мысль, что ему нельзя смотреть в окно. Я внезапно поверила, что Максим тоже пытается спасти ребенка. Я постаралась закрыть окно своей спиной.

— А грим ваш, Танечка, немножко потек… И зачем такой хорошенькой женщине этак над собой измываться?

— Во всех я, душенька, нарядах хороша, — не удержалась я и обернулась к Шахмину.

Он улыбался своей змеиной улыбкой. Только сейчас я заметила некоторую дегенеративность шахминской ухмылочки. Вот, подумалось некстати, живешь так, живешь, думаешь, что ты выглядишь умно и достойно, а на деле — и рожа кривая, и улыбка дебильная.

— Это вы правильно подметили, — еще шире ухмыльнулся гадкий и лысый Шахмин, — вы весьма хороши, Танечка… Только вот где же наш наследник? Где наш принц Тьмы?

— У вас, Виталий Викторович, какие-то фантазии в голове бродят, — сказала я равнодушно, — что это вы про принца Тьмы ерунду придумываете? А Аня Трубина у вас была кем? Принцессой Тьмы, что ли?

Он дернулся. Кажется, я затронула запретную для себя тему. Ну в самом деле, куда это ты, простая смертная Иванова, со своим свиным рыльцем направилась нахально и некстати в калашный ряд?

— Я ни про какую Аню ничего не знаю… — По его взгляду можно было понять, сколько осталось моему бренному телу существовать под одним солнцем с Виталием Викторовичем. Прямо скажем, маловато мне осталось, но это на его взгляд. Наши с ним убеждения были слишком полярны, чтобы прийти к консенсусу. Или как там его? Тангенсы с котангенсами…

— Да бросьте, Виталий, — я увидела в окно, что мальчишек не видно, и позволила себе плюхнуться на диван, положив ногу на ногу в тренчиках с таким видом, будто я в ажурных чулочках, — все вы про Аню Трубину знаете. Даже лучше меня осведомлены.

— Считайте, как вам хочется, — пожал он плечами, — так вы не скажете, куда вы дели Марка?

— Не-а, — лениво протянула я и зевнула, — не скажу…

— Что ж, — процедил он сквозь зубы, — пеняйте на себя.

— Да что вы говорите? — удивилась я. — И как это я должна на себя пенять? Вы что, отрежете мне язык и вырежете на спине перевернутый крест?

Он вздрогнул. Я задела его за живое. Его обычно красное лицо позеленело. От злости, наверное.

— Сейчас вы пойдете со мной, — сказал он тихо и внушительно, гипнотизируя меня ленинским прищуром, — вы сами отказались от моей поддержки. Если бы вы сказали мне, куда дели мальчика, я бы отпустил вас. Но теперь вам не будет пощады от Саммаэля.

— Вы хотите, чтобы мне стало страшно? — безмятежно поинтересовалась я. — Сейчас я попробую специально для вас изобразить на своем лице дикий ужас.

— Ты не понимаешь, кого ты злишь, девчонка!

Он умудрился сделать свои маленькие глазки огромными. «Вот это мимика, — подумала я, — жалко, что он псих. Из него бы классный актер вышел».

— Какого-то Саммаэля, — ответила я, — а что?

Он заскрипел зубами от бешенства. Я вела себя явно неприлично. Хамила и делала это еще и с наслаждением. Такая вот я безнравственная. И с воспитанием у меня плохо. Мама была бы мной совсем недовольна.

— Вы, кажется, хотели меня познакомить с друзьями? — спросила я невинно. Глазки мои выражали полное непонимание тяжести моего положения.

— Сейчас, — улыбнулся он многообещающе, видя внутренним оком бездну моих физических и моральных мук, — сейчас ты познакомишься с Саммаэлем…

— Ну наконец-то, — сказала я, — а то уже двадцать шесть лет живу, а Саммаэля еще не видала.

Мальчиков уже не было видно. Я окинула взглядом фигуру своего противника. Я вполне могла бы его вырубить так, что и его хваленый Саммаэль не смог бы ему помочь. Но если я не выйду на всю компанию, дети будут пропадать и дальше. А это не входило в мои жизненные планы. Поэтому я пошла за ним, старательно изображая покорную овечку, готовую к закланию.