Пока она одевалась, он прислушивался к доносившимся из гостиной звукам музыки. Пластинка играла в гостиной и раньше, но он ее не слышал.

Лестер Янг исполнял соло на саксофоне. Мелодию Гробовщик не помнил, но почерк мастера узнал сразу. У него засосало под ложечкой. В мелодии слышался смех приговоренного к смерти. Смех сквозь слезы. Негритянский смех.

Ему вспомнились тридцатые годы. Великая депрессия. Тогда они с Могильщиком учились в полицейской школе на Сто двенадцатой улице и ходили в «Аполлон» послушать Лестера с группой «Каунт-Бейзи». Лестер играл на саксофоне, Хершел Эванс — на трубе. Мастер, одно слово. Лучше Янга не играл никто!

— Я готова, — сказала Джинни.

— Открой дверь и позови мадам Грош.

Когда мадам Грош вошла в комнату, Гробовщик внимательно ее оглядел и, убедившись, что та не вооружена, сказал Джинни:

— Выходи первая, я за тобой. А ты, — добавил он, обращаясь к Испанцу, — пойдешь последним и, если увидишь кого-нибудь с пушкой, кричи во всю глотку.

Мадам Грош презрительно поджала губы:

— Если б мы хотели тебя убить, то давно бы убили. У нас тебе ничего не грозит.

Гробовщик молча спрятал нож, заткнул за пояс револьвер Могильщика и снова посмотрел на нее:

— Могильщик умер, — сказал он и, вздохнув, добавил: — А вот ты — жива.

Потом махнул рукой, и они цепочкой вышли из комнаты.

Мадам Грош стояла в дверях и, когда Гробовщик проходил мимо, тихо сказала:

— Я тебе этого не забуду.

Он не ответил.

Когда они спускались на лифте, он чувствовал, как обоих, и Джинни и Испанца, буквально трясет от страха.

«За свою жизнь трясутся — а на чужую им наплевать», — со злобой подумал он.

Перед тем как подойти к машине, он на минуту остановился в подъезде и, сжимая в руке револьвер, осмотрел улицу. На всякий случай — вооруженной засады он не боялся. Если Джинни говорила правду, бандиты теперь находились отсюда далеко. Но меры предосторожности принять стоило — жизнь научила Гробовщика, особенно в минуту смертельной опасности, на слово не верить никому.

Никого и ничего подозрительного на улице не было.

Обратно к машине они двинулись в том же порядке, в каком выходили из притона мадам Грош. Гробовщик сел вперед, а Джинни и Испанец — назад, причем парень — с краю.

«Могильщика бы сюда», — почему-то вдруг подумалось Гробовщику.

Больше эта мысль ему в голову не приходила.

До места они доехали всего за семь минут — и то не спеша. Спешить теперь было некуда.

На Сент-Николас-авеню Гробовщик развернулся, выехал на Сто двадцать пятую улицу и повернул на запад, в сторону Гудзона.

Здесь еще тянулись негритянские кварталы. В барах с неоновыми вывесками гремела музыка, по тротуару болтались, громко переругиваясь, бродяги. Перед кафе «Даун-бит» толпились гомосексуалисты, что-то оживленно обсуждая своими бархатистыми нежными голосами; возле бильярдной «Попс-парлор» жестикулировали любители покурить травку. А дальше, за забором, тянулась погруженная во мрак строительная площадка.

Со Сто двадцать пятой улицы Гробовщик свернул на Бродвей, затем опять на запад, на Сто двадцать четвертую улицу, поднялся по крутой Клермонт-авеню, объехал Интернешнл-хаус, снова свернул к реке — и выехал на Риверсайд-драйв, прямо рядом с церковью.

Всю дорогу он внимательно следил в зеркало заднего вида, нет ли «хвоста», но никто за ним не следил.

И на том спасибо.

Гробовщик остановил «плимут» перед домом Гаса и, потушив фары, некоторое время просидел в машине, наблюдая за улицей. Все было тихо, с реки дул слабый ветерок. Машины стояли по обеим сторонам, хотя со стороны парка стоянка запрещалась. Выходя из автомобиля, Гробовщик держал пистолет наготове — мало ли что.

Следом за ним вышли Испанец и Джинни. Опять выстроившись цепочкой, они подошли к дому, и Джинни собственным ключом открыла входную дверь.

Гробовщик пропустил их вперед, вошел сам, сказал: «Ждите здесь», направился к шахте лифта и вызвал лифт на первый этаж. Когда кабина остановилась, он открыл дверь, заглянул внутрь, потом закрыл дверь кабины и внимательно осмотрел дверь шахты. Дверь как дверь — ничего примечательного. Пол кабины находился на одном уровне с полом коридора, а дверь лифта — вровень с дверью шахты.

После этого Гробовщик вернулся назад, сказал: «Ладно, пошли», и они из вестибюля спустились в коридор цокольного этажа. Свет в коридоре, как полагалось, горел, но Гробовщик на минуту остановился и прислушался. Он вновь увидел дверь в квартиру управляющего, мастерскую, лестницу, лифт, прачечную, а также дверь, выходившую на задний двор. Не было слышно ни звука, тишина стояла не только внутри, но и снаружи. Его взгляд на мгновение задержался на приставленной к стене, прямо под огнетушителем, лесенке. Должно быть, она стояла здесь и утром — просто он ее не заметил.

В конце коридора у стены были свалены дешевые старые чемоданы, сундуки и мебель нового управляющего, но в квартиру он с семьей еще не въехал — дверь была запечатана полицейской печатью.

Гробовщик достал свой перочинный нож и сорвал им печать. Джинни открыла ключом дверь, переступила через порог и включила свет.

— Господи помилуй! — вскричала она, отпрянув. — Что это значит?!

За то время, что Гробовщика здесь не было, в квартире ничего не изменилось — не было только трупа африканца.