– Испугался. Увидят, думаю, меня там и догадаются. А они-то уж виноватого сыщут.

– Вон ты чего! – засмеялась Нюшка. – От этого лишь?

– Отчего же еще?

– А я подумала, осудил ты меня. – Нюшка понизила голос и добавила еще тише: —Я беспутною тебе показалась, да?

– Что ты!

– Осудил, – Нюшка сказала это тихо и утвердительно, и Андрей совсем плохо себя почувствовал.

– Да нет же! Себя бранил, верно. Какими глазами за ужином на всех гляну?

– Какие мать с отцом дали, – невинно сказала Нюшка. – Придешь, поглядишь, как всегда. Разве где-нибудь что случилось?

Она смотрела на него ясно, с кроткою, не своей улыбкой. И вдруг прыснула неожиданно, раскатилась смехом:

— Ты так давеча стал врать Смолькову, я диву далась. Таким теленком казался, а поди ж ты!.. Ну и ну...

Смеялась она доверительно и сердечно, будто не было у нее на душе греха: не с ним она целовалась недавно, не ему шептала слова. И Андрей тоже свободно себя почувствовал, не сдержал улыбку:

– Так то Смолькову.

— А если бы он с фонарем на поветь? – смеялась Нюшка.

Представились глаза Смолькова, его в ухмылке поджатый рот. Уж он увиденное так не оставил бы. Придумал бы, какую корысть извлечь. И захотелось защитить Нюшку.

— А я мог бы его и прибить за это.

— Ого! – перестала смеяться Нюшка. – Выходит, не зря ты ссыльный.

– Выходит, – пожал плечами Андрей. И, словно оправдываясь, добавил: – А вралось и вправду легко. Никогда так весело не вралось.

– Ты и мне так же будешь?

Вопрос прозвучал, как задаток на будущее. Но как поверить льду на весенней реке? Андрей запахнулся будто. Нюшке ответил хмуро:

– Не дразнись. Ничего у нас больше не будет.

– Не дразню я тебя, Андрюша. Пусть не будет. – Нюшка подошла к нему. – Неужели ты сам не чувствуешь, не дразню? – Близко смотрели ее внимательные глаза. Рука протянулась к нему на шею, и Андрей забыл все свои намерения, обнял Нюшку. Но она уперлась руками в грудь ему, отстранилась. – Много, наверно, девок знал?

– Да что ты! – засмеялся Андрей.

– Ты ведь их не любил?

– Нет.

– И поклясться мне можешь?

– Ну!

Нюшка тоненько хмыкнула, заискрились ее глаза.

– Смелый какой!

– С чего ты взяла?

– Врать смелый! – засмеялась Нюшка.

За стеною двора, в ограде, что-то брякнуло. Андрей весь насторожился. Афанасий с Никитой в кузнице. Кто же это? Анна Васильевна? Смольков?

– Дружок на цепи, – безмятежно сказала Нюшка.

За стеною снова звякнула цепь, и Андрей засмеялся.

– Однако какая ты. – И испуг решил превратить в шутку. – На поветь тебя, видно, просто не увести.

– Отчего ж, – засмеялась Нюшка и высвободилась из его рук.

– Что ж ты уходишь?

– Хватит, миленочек мой, работай. С тебя спросят потом. – И, будто вспомнила только что, позвала: – Андрюш! В субботу из дому уйдут все. А вас Афанасий хочет сводить на вечёрку и в кабак еще, отпраздновать возвращение с лова.

– Ну и что? – не понял Андрей.

– Ты сбеги от них.

– Зачем?

– Об деле поговорим, – прыснула Нюшка.

– Ну, если об деле, – и Андрей засмеялся.

На крыльце в дверях Нюшка остановилась. Андрей брал рубанок.

– Только без всяких там намерений, – она, смеясь, помахала ему рукой. – Как говорит твой Смольков, не бери ничего в голову.

По дороге на вечёрку они плясали. Смольков кружился без устали. Одна рука с мандолиной, другая за кушаком. Он притопывал, выкидывал колена и напевал:

Зять на теще капусту возил,

Молоду жену в припряжке водил.

Афанасий с Андреем в обнимку, стараясь угадать в лад, приплясывали следом и лихо вторили ему:

Эх, но, да но ты, теща моя,

Тпру-у, стой, молодая жена!

Вместе с ними будто кабак на улицу выплеснулся. Удалые песни и пьяный смех, копоть от свечей, плошек, табачный дым, людность веселили душу. В ушах еще звучали бродяжьи песни Смолькова, переливы струн мандолины. И хмельная кровь распирала грудь жаром, просила выхода.