С топаньем, с уханьем они начали отплясывать сразу, как из кабака вышли. Плясали самозабвенно, хохотали, когда сбивались, и опять начинали сызнова. Смольков иногда оборачивался. В свете фонаря, что держал Андрей, они на месте выплясывали друг перед другом, наигрывали себе губами.

Смольков плясал искуснее их, и Афанасия, видно, задевало это. Уступать он никак не хотел.

— Ты лучше бы поиграл, – приплясывая, говорил он. – Ты поиграй. А то так не в лад. Пляску портишь.

— Ан, не могу! На холоде! Струмент нежный, – и, притопывая, Смольков помахивал мандолиной, кружился, зазывно пятился от них, выбрасывая колена, и напевал:

А ты ж, медведюшка-батюшка...

И дразнил Афанасия:

— А тебе пусть не мешают плясать эти... как их... Хо-хо! В слободку надо ходить. Облегчат...

А ты не тронь мою коровушку...

Мужик с фонарем стоял на дороге, и Смольков его уже обошел.

– Славно вы веселитесь, – сказал мужик.

– Маркел! – воскликнул радостно Афанасий. – Маркел!

– Думаю, кто так отплясывает на всю Колу? Мимо бы не прошли. И встал глянуть.

– Гуляем, Маркел! В кабаке были, – Афанасий словно оправдывался.

В тусклом фонарном свете Андрей увидел: вместо левой ноги у Маркела куцая деревяшка. Подумал почему-то испуганно: «Кажись, этот ходил с Суллем».

– А я было туда намерился, – грустно сказал Маркел. Деревяшка холодно скрипнула на снегу.

– Мы на вечёрку, Маркел! Хочу сводить их, пусть девок повеселят.

 – Пусть, пусть. Девок веселить надо. Жаль, в кабаке не застал вас. Извиняйте уж. Счастливо вам на вечёрке.

– Погоди, Маркел, – Афанасий взял его за рукав. – Я выглядывал тебя в кабаке. Выпить хотел с тобой.

– Вот, якорь те, – сокрушался Маркел добродушно, – мне бы пораньше, застал бы вас.

Подошел Смольков. Маркел поднял фонарь, оглядел Андрея, Смолькова, покивал им доброжелательно:

– Маркелом кличут меня. – И спросил Афанасия: – Сказывают, они спасли тебя?

– Он вот, – Афанасий похлопал рукой Андрея. – Брат теперь мне названый.

– В кузню будто ладишь его?

– Просится. Ему, говорит, всего нужня это ремесло.

– Учи, кузнец будет.

– Будет, – пообещал Афанасий.

Андрей все на ногу Маркела поглядывал. С Афанасием, верно ведь, могло такое же быть.

– А этот?

– Этот, вишь, с мандолиной. Плясать мастак и петь.

– Да, жаль, не застал вас, – сокрушался опять Маркел. – Сказывают, вы славно сходили на акул?

– Ничего сходили.

– Ну, и слава богу. Эх, пораньше бы мне. Выпить хотелось, поговорить. И дело у меня к тебе.

– С Маркелом нам надо выпить, – сказал Афанасий. – Это он тот год ходил с Суллем. Вернемся?

У Андрея защемило сердце: «А Нюшка? Ждет ведь. Как же мне?»

– Нет-нет, упаси бог! – замахал руками Маркел, будто отталкивая их. – Веселитесь, радость у вас.

– А что, – сказал Смольков, – вернемся. Я еще поиграю и попою. И выпьем, и спляшем.

– Вот разве это, – замялся Маркел. – На вечёрку-то вы к Матрене? Ну, дак домишко-то мой рядом. Зайдете, может?

– С милой душой, – сказал Афанасий.

– Вот и ладно, вот и хорошо, – Маркел заспешил, обрадованно засуетился. – Мы минутку с вами проживем славную. По рюмочке ради дела.

К двери Маркелова домишка была прислонена метла – знак, что дома никого нет. По примеру хозяина обмели ноги. В доме пахло свежеиспеченным хлебом. Горела лампада под образами. Вслед за Маркелом покрестились на образа.

Он, стуча деревяшкой, прошел, зажег от лампады свечи.

– Три зажгу. Для гостей. Проходите, милости просим!

– Чисто живешь, Маркел.

Жил Маркел небогато. В избе кухня и горница заодно. Кровать с высокой горой подушек. На сундуке тканый лоскутный коврик. Посудный шкаф за ситцевой занавеской. И в углу умывальник, тоже за занавеской. Но все ухожено, чисто. Половицы и лавки вдоль стен промыты до желтизны. Беленые стены, белая печь. Печурки с любовью обведены синькой.

— Бобыльствую, как могу. Садитесь, ради христа. Настоечка у меня морошковая. С осени залил, – Маркел подавал на стол капусту квашеную, треску вареную, вилки. Стол выскоблен чисто. Настойка в пузатой бутылке.

Маркел налил из нее в рюмки на тонких ножках. И пока садился, приноравливаясь ногой, Андрей смотрел на него. "Не старый еще. Может, как Сулль. Меня лет на десять старше, не более. Как же уйти? Ведь ждет, а я причину выдумать не могу. Мир не нарушить бы. Скажу – опьянел, дескать. На улицу надо, мол, походить. А пока в разговоры тут не встревать".