— С возвращением всех вас, – глаза Маркела на миг затуманились, – с удачей!

— Спасибо, Маркел, – сказал Афанасий.

Выпили.

— Я рад, что вы у меня сидите. Что вижу тебя, Афанасий, в здравии, – говорил Маркел. Он все на Смолькова поглядывал. – И что они вот тоже здоровы – рад.

— Спасибо, Маркел, – сказал Афанасий.

– Расскажите же, как сходили? Как там было на лову? Ходили-то на паях?

– Как покрученники ходили. Две трети Суллю. Харч и снасти его.

– Не много же вам.

Говорил так, будто сам не ходил с Суллем.

— Не много, да ведь кольские хозяева покрута тоже берут две части из трех, и за харч еще при расчете удерживают. А сами не ходят. Сидят по домам с бабами да считают по осени барыши. А Сулль с нами на равных ломил.

– А риску сколько?

– Риск на всех одинаковый.

– Сколько же вышло у вас на брата?

– Ходить на акул стоит, – уклончиво сказал Афанасий.

– А все же?

– Сулль, если продаст удачно, говорил – шхунку думает приобрести.

– Ишь ты-ы! А коляне рыбкой все промышляют. Ею лишь кормятся.

– Умственности в них нет, – захохотал Афанасий. – И кабак на самой дороге. А Сулль мозговит. Знает, как деньги брать.

– И кому нужны эти шкуры поганые? Ни на себя их, ни под себя. Ни проку, ни красоты для глазу. А поди ж ты, деньги какие!

– Сулль даже зубы акульи думает продавать. Бабам на бусы.

– За такую бабу страх будет взяться, – засмеялся Маркел. И опечалился снова, желваки на лице дрогнули, опустил глаза.

Смольков развернул из платка мандолину, пробовал тихо струны.

– Сулль говорил, что еще заплатит тебе, – сказал Афанасий.

– Может, заплатит, – отозвался Маркел. – Отказываться не стану. Уговору, однако, такого не было. – Маркел пальцами вытер глаза. – Ну, ничего, ничего. Поживем, еще, погуляем по белу свету.

Смольков заиграл и запел негромко. Голос у него чистый, тонкий.

Было по свету погуляно

И похожено в кабак,

На печи было полежано

И погоняно собак...

Афанасий положил руку на мандолину, заглушил струмы, и Смольков недоуменно смолк.

– Ну, а ты как, Маркел?

– По-старому, выходит, – не совсем ладно, – грустно сказал Маркел. – На одной далеко не ускачешь. Но все-таки ничего. Ракушечки нынче пособирал... Пусть он играет, ты не держи.

– Ты про дело какое-то говорить хотел.

Смольков заиграл снова, запел другую, веселую.

Тут деревня в лесу близко,

На пути стоит кабак,

Целовальник наш знакомый,

Он из наших, из бродяг.

...Смольков песни и в кабаке пел. Не заунывные, о тяжкой доле, судьбе-злодейке, а гулявые, бродяжьи. Пел о другой, смутно знакомой, будто давно позабытой жизни. Он хорошо пел. Сердце от песен захватывало. Разговоры о соли, рыбе, летнем улове, ценах в Архангельске и в Норвегах стихали в кабаке.

Мы возьмем вина побольше,

Караульных подпоим,

Потом ружья их отнимем,

С ними в лес мы убежим.

В песнях не было места семье, заботам. Дружки верные, пытанные на дыбе, жженые. И каждый, может, видел себя не в море холодном, ветреном, на опостылевшей шняке, пропахшей рыбой, а тоже лихим, бесшабашным, хохочущим у костра с дружками в летнем лесу.

Смолькова еще и еще просили играть и петь. Водку у кабатчика спрашивали. Весело становилось, шумно.

Смолькову кабатчик подносил сам, дружелюбно говорил:

— Приходи завсегда ко мне. Пей, ешь бесплатно. Играй и пой только.

Смольков цвел.

– Вот так жить надо, – шептал Андрею. – Изумляй всех, гуляй на людях.

...Маркел удивительно мягко и неожиданно Смолькова остановил.

— Талант у тебя, парень. Играешь ты хорошо.

Смольков подвох усмотрел в словах, перестал играть, а Маркел уже спрашивал Афанасия:

— Значит, ничем он не занимается?

— Как же, вот мандолиной! – хохотнул Афанасий.