– Так, – кивнул ему Сулль.

– А сам ты знаешь, что в Коле немало людей, которые не имеют запаса до лета?

Сулль болезненно шевельнулся, отогнул воротник бузурунки, и теперь было ясно видно, что лицо у него в черных подтеках.

– Что это?

– Сулль хотел уговаривать там, – норвежец устало улыбнулся.

«Избит», – понял Шешелов. И спросил:

– Где?

У нас дома тоже есть место, где пьют ром.

– Свои били?

– Так, – серьезно кивнул Сулль.

Шешелов зажег и передал Суллю спичку. Исхудалое, измученное лицо.

– Что вас заставило прийти в Колу?

Сулль прикурил, медленно развернулся к Шешелову. Строгий, усталый взгляд.

– Кола тоже есть дом Сулля. Есть друзья, промысел. И Сулль так понимает: нельзя воевать с Кола. Море одно. Всегда вместе. Как можно мне приходить к Афанасий, к Никита, – Сулль трубкой потыкал в сторону, где недвижно сидели кузнецы-братья, – если мой сосед или брат приходил к нему, – как это? Цап-царап? Грабил?

– Да, да, – покивал в раздумье Шешелов. – А когда они хотят в Колу? И как: морем, сушей?

Сулль пожал плечами:

– Может, завтра, может, сегодня. Или еще десять дней. Так, морем. Голод – плохо. Грабил – еще больше плохо. Пройдет год, десять, много. Дети Колы все будут помнить. И Сулля дети знать будут: я грабил в Кола Афанасий. Очень стыдно.

– Кто у вас есть там? – куда-то в сторону кивнул Шешелов.

Но Сулль его понял.

– Старые родители, брат.

– Ваши одноземцы знают, что вы пошли к нам сказать?

– Так, – кивнул Сулль.

Герасимов тихо и уважительно спросил:

– Скажи, Сулль Иваныч, вправду сказывают: твой дом поджигали? Ты про это не говорил.

Сулль встрепенулся, поднял прямо глаза:

– Почему вы знаете?

– Лопарь твой сказал.

Сулль перевел взгляд на Шешелова:

– Это маленько было. Не надо про это.

– И одноземцы тебе помогали тушить? – не унялся Герасимов.

– Да. Тушили. Везде есть друзья. Мало, правда. – И усмехнулся горько. – Друзья всегда мало... – И опять попросил Герасимова: – Не надо об этом. Оно там, между нас.

Представилось, чего стоило норвежцу сказать о своем намерении и его исполнить. Если не случится чуда и никто не подвезет норвегам хлеба – голод у них затянется. И все зло людей ляжет виной на Сулля. Ему не простят.

Там посчитают его шаг предательством. А у всех народов за это не только проклятье, но и кара всегда шла следом.

– Вам нельзя туда возвращаться.

У Сулля глаза на миг дрогнули. И упорство, и обреченность, и отчаянная решимость в них. Покачал отрицательно головой:

— Это мой дом, люди. Надо идти.

— Вас могут убить в гневе. Сделать калекой, – Шешелов не считал нужным сглаживать что-то.

Сулль кивнул:

– Я понимаю. Но там мой дом, бог, земля, сердце. Все там. Здесь друзья и соседи. Там друзья и родные. Их грех – мой грех...

Шешелов понял: он вернется, если даже надежды не будет. И с горечью заключил: а ее, похоже, как раз и нет.

– Когда же вы обратно?

– Отдохнут олени – сразу.

По-доброму-то норвежца к награде бы за геройство. Но этого никогда не будет. Понять и оценить некому. И захотелось отблагодарить его. Увидеть радость бы на его лице, в глазах. Да, пожалуй что одарить надо.

Шешелов поднялся, обогнул стол, достал из него футляр. Хорошей работы и отличного боя держал он в ящике два пистолета. Положил на стол. Сказал мягко Суллю:

– Позвольте. Мне хочется подарить вам.

– Мне? – изумился Сулль.

– Вам. – Шешелов открыл ящик. – Вы сказали: будете возвращаться. Кто знает, как там придется.

Сулль открыл футляр, посмотрел, повертел пистолет в руках. Сказал благодарно:

– Хорошая работа! – Поднял глаза на Шешелова. – Это большой подарок.

– Они и боя отличного, – Шешелов обрадовался, что подарок пришелся по душе.

Сулль бережно положил пистолет в футляр, закрыл тихо и отодвинул. Прижал к груди руку:

– Благодарен русскому начальнику. Вы носите хорошее сердце. Но Сулль не может принять подарок. Сулль не может иметь оружие.

– Почему? – удивился Шешелов. – Вас там могут убить.

У Сулля проступила в глазах тоска, та, прежняя, собачья, он закрыл веки, кивнул головой:

– Могут. И это плохо. Не хочется помирать. Но я знаю своих. Это может стать – как это по-русски? – порог! За него не все могут пойти. А это, – показал глазами на пистолеты, – я убью один, два. Меня убьют. И все будут злы на Колу... – Сулль медленно, тяжело опираясь на стул, поднялся.