Джек так отчетливо увидел эту картинку, что на долю секунды поверил в ее реальность. Возможно, вся эта пошлая трагедия с потерей зрения ему приснилась, пока он дремал на диване в ожидании обеда. На самом деле он всегда оставался зрячим и в его устроенной жизни ничто не изменилось. Он по-прежнему работает в клинике и готовится к повторному эксперименту, по вечерам ходит в спортзал и раз в неделю заезжает в бар выпить стаканчик бренди и полюбоваться загадочной фреской.

Джек невольно вздрогнул, вспомнив события злосчастного вечера, когда проклятая фреска рухнула со стены, обрушив на расслабленного человека тысячи острых осколков. Из-за этих осколков пострадали его глаза. К сожалению, это была единственно существующая реальность.

— Ты чего притих? — спросил отец.

— Да так. — Джек помолчал, возвращая едва не упущенный позитивный настрой. — Подумал, надо будет смотаться до Фюссена и обратно, когда все это останется позади.

— Потянуло на Лебединое озеро? Ты становишься сентиментальным, Иван. — Сергей Иванович еле заметно усмехнулся. Ему нравилось, что сын не сомневается в успехе и строит планы. Возможно, они несколько преждевременны, но своих опасений Кравцов-старший вслух озвучивать не собирался.

Дверь в палату отворилась. Медсестра сообщила, что пациента пора готовить к операции. Сергей Иванович приблизился к сыну и, положив руку на плечо, ощутимо сжал его.

— В добрый час.

Джек молча кивнул.

После операции прошло уже двое суток, но повязку с глаз еще не снимали. Это время Джек провел как на иголках. Он всем сердцем верил, что зрение вернулось, но отчаянно жаждал доказательств. Решил, что, если в ближайшие несколько часов ситуация не изменится, он сам размотает бинты.

Время тянулось медленно, иногда Джек всерьез полагал, что он успел поседеть и состариться. А доктор все не приходил, подсылая медсестер, производивших с повязкой какие-то манипуляции. В глазах ощущались тяжесть и легкое жжение. Это одновременно и пугало, и обнадеживало.

Джек не знал, чем себя занять. Слушать музыку или телевизор не хотелось, просто лежать на кровати было скучно, телефонные разговоры его раздражали. Да и кому звонить? Отец и без того тратил на него кучу времени. А друзья… Друзья казались далекими и чужими. Макс пытался выйти на связь, но Джек упорно не отвечал. Понимал, что поступает неправильно, но предпочитал не размышлять на эту тему. Макс хороший товарищ, благодаря ему отец вовремя пришел на помощь гордому сыну. Джек его непременно поблагодарит. Потом. Сейчас он не смог бы выдавить ни слова. Бывают периоды, когда нечего сказать — как в буквальном, так и в переносном смысле.

Пациент бесцельно слонялся по палате, досконально изучив расположение мебели. Десять шагов до стены, мимо окна, повернуть направо, сделать два шага, обогнуть кушетку, сделать три шага до двери, повернуть направо, сделать три шага, отклониться в сторону, чтобы не задеть макушкой прикрепленный к стене телевизор, еще пять шагов, пока не упрешься в кровать, и снова десять шагов до стены, мимо окна. Джек наматывал круги, машинально отсчитывая количество шагов, чтобы занять мозг чем угодно, кроме мыслей о прошедшей операции. За этим занятием его и застал отец.

— Занимаешься спортивной ходьбой? — спросил Сергей Иванович, замерев на пороге. — Может, тебе гантели принести?

— Боюсь, в связи с моим прогрессирующим раздражением гантели я использую не по назначению, — усмехнулся Джек, остановившись и повернув голову в сторону голоса.

— В таком случае больше тянуть нельзя, не так ли, доктор? — Кравцов-старший перешел на немецкий, обратившись к вошедшему в палату пожилому мужчине в белом халате.

— Как ваше самочувствие, герр Иван? — негромко поинтересовался доктор Вангенхайм, взяв пациента под руку, и, подведя к кровати, заставил его сесть.

— Теперь, когда вы почтили меня своим присутствием, я практически счастлив, — съерничал Джек, заглушая растущее волнение.

— Давайте посмотрим, что тут у нас, — ровным голосом произнес доктор, и в ту же секунду Джек почувствовал, как его руки прикоснулись к голове.

Пульс мгновенно подскочил, а в ушах зашумело, словно их накрыли морскими раковинами. Тысячи эмоций сменились за одну секунду и вдруг разом исчезли. В этой внезапной пустоте возник нелепый образ из виденного однажды кинофильма: на больничной койке сидит пациент с плотной повязкой на глазах, врач стоит рядом и медленно разматывает бинты. Тревожная музыка, звучавшая на протяжении всего процесса, резко обрывается, давая зрителям прочувствовать грандиозность момента. Несколько секунд герой фильма сидит с закрытыми глазами, боясь узнать результат. Его лицо бледно, а лежащие на коленях ладони дрожат. Проходит целая вечность, прежде чем он осмеливается открыть глаза. В кадре воцаряется темнота. Некоторые зрители думают, что пленка испорчена и фильм придется досматривать в другом кинотеатре. И вдруг экран начинает светлеть. Появляются размытые очертания предметов, и постепенно фокус становится резче. И вот, наконец, мы уже смотрим глазами главного героя — и видим палату, и серьезного доктора, и улыбающуюся медсестру…

— Я вижу! О боже! Я вижу! — восклицает счастливец…

— Я не вижу. — Голос Джека звенел от напряжения. — Я ничего не вижу.

Вангенхайм посветил фонариком, внимательно изучая глаза пациента. Закапал какие-то капли и что-то записал в медицинской карте. В палате висела гробовая тишина.

— К сожалению, новости неутешительные, — нарушил молчание врач и продолжил долгую речь, изобилующую медицинским терминами. Джек перестал улавливать их смысл. В ушах бесконечным эхом гремела одна-единственная фраза.