«Батя обратился к нашим родителям, чтобы те продали ему их любимый сад. Родители отказались, ведь они двадцать лет ждали, пока деревья начнут плодоносить. Мы с братом и сестрой уже были самостоятельными и работали у Бати. Начальник кадрового отдела пригрозил нам, что, если мы не заставим их продать землю, можем завтра не выходить на работу. В итоге мы вынудили нашего бедного отца это сделать. Плача, он продал землю за одну пятую цены, а все потому, что у пана Бати была такая прихоть» (Йозеф и Франтишек Градиловы).

Проанализировав документы, автор выяснил, что в 1927–1937 годах не было ни одного работника, который бы вышел от Бати на пенсию. Состав рабочих постоянно омолаживали: людей увольняли по любому поводу как минимум за десять лет до пенсии.

«Так эпоха ломала людей, так их унижал тот режим», — добавляет Турек.

Продолжение 1959 года. Москва

Другой автор (вероятно, не затаивший обиду — он просто историк) обращает внимание на то, как даже на уровне языка изощренный батизм размывает классовые различия и смягчает систему эксплуатации: своих рабочих Батя хитро называет «коллегами», а их зарплаты — «распределением прибыли».

В десятую годовщину образования Готвальдова и фирмы «Свит» в прессе цитируют слова одного коммуниста, который уже в 1932 году сказал Бате во всеуслышание: «Москва уничтожает человеческую зависть, а Батя использует зависть как движущую силу».

Март 1990 года. Возвращение

Готвальдов снова стал Злином.

Томаш Батя (Томик) после шестидесятилетнего отсутствия триумфально приезжает в город. Его встречают сто тысяч людей.

Раздаются крики: «Батя, эксплуатируй нас!»

Томаш посещает свои бывшие магазины. В одном из них он видит, как клиент примеряет ботинки. «Клиенты — это моя жизнь, — говорит он, — и меня раздражает, когда покупатель в моем магазине вынужден сам завязывать шнурки». С этими словами Батя встает на колени и начинает завязывать шнурки покупателю.

1906

Чешский инженер из Праги Вацлав Гавел [11] задумал построить в центре, на Вацлавской площади, современный дворец. Первое железобетонное здание в Праге. Он показывает проект своей жене.

— Столько окон, — говорит жена. — Будет похоже на фонарь.

Фонарь по-чешски — люцерна.

— Это же отличное название для всего здания! — оживляется муж. — А главное, — добавляет он, — что это чешское слово с легкостью произнесет любой иностранец.

— Я была всего лишь женщиной, — сказала она.

— В конце концов, это всего лишь женщина, — говорили те, кто ее любил.

Мы не знаем, что она говорила перед смертью. Мы знаем, что перед своей смертью потребовала ее подруга.

— После кремации не хочу никаких похорон и церемоний, — сказала подруга.

— А где развеять ваш прах? — спросил нотариус, составляющий завещание.

— Нигде! — ответила она. — Не хочу людям загадить цветы в палисадниках.

Она сидела в своей спальне в Зальцбурге (50 м2). Смотрела на видео фильмы с собой в главной роли и ждала.

В 1995 году пражанка Гелена Тршештикова [12] спросила у нее, спокойно чего-то ожидающей на диване:

— Какое у вас самое заветное желание, пани Баарова?

— Чтобы побыстрее пришла смерть, — ответила та.

К сожалению, смерть пришла только через пять лет.

Сначала ее останки сожгли в самом большом крематории Европы. Потом урну положили в могилу. Под ней лежали: мать (умерла 55 лет назад), на матери — сестра (54 года назад), а на них — отец (35 лет назад).

Сердечный приступ оборвал жизнь матери в тот момент, когда ее спросили о Лидиных драгоценностях.

Сестра оборвала свою жизнь сама, когда из-за Лиды ее не впустили в театр, где она играла.

Отец умер от рака. К его смерти Лида непосредственного отношения не имела. Но он тоже страдал: не видел дочь семнадцать лет и так и не увидел до конца жизни. Государство навсегда запретило им встречаться.

Она училась в актерской школе, когда ее заметил кинорежиссер и пригласил сниматься. Тогда отец, Карел Бабка, глава пражского муниципалитета, решил, что ее будут звать Лида Баарова. Людмила Бабкова — слишком банальное имя для актрисы. Над будущей фамилией дочери отец размышлял не особенно долго — он дружил с писателем Индржихом Бааром.