Но вот на полу валялись скомканные занавески, которые снова пробудили ее опасения. В призрачном сиянии луны эти кучи тряпья принимали причудливые очертания, казалось, будто под ними скрыто чье-то плечо, чья-то голова, а то и ноги спящего человека. Чтобы избавиться от этого впечатления, достаточно было бы ступить ногой на занавески, но девочка не осмелилась это сделать. Разум говорил ей, что не надо бояться, но как знать, а вдруг разум ошибается — бывает же и такое один из десяти тысяч раз — и, тронув ногой эти черные груды, она вызовет к жизни какой-нибудь ужасный кошмар. Вся дрожа, девочка вернулась в свое убежище за шкафом, по пути опять нечаянно толкнула детскую коляску, колеса которой заскрипели. Вспомнились слова тетки, и, движимая любопытством, напугавшим ее, так как возникло оно помимо ее воли, Элизабет заглянула внутрь коляски. И тут же ее охватил непонятный страх. Она представила себе, как смерть душит находящегося в коляске младенца. Опустилась на колени. Все, что она знала о смерти, было ужасно: крики, страдания, потом странная неподвижность и наконец — жуткое зловоние, о котором она слыхала. Впервые Элизабет подумала о матери не как о живом человеке, а как о покойнице. Вновь увидела, как мать лежит неподвижно, безучастная к холоду, руки сложены не так, как она их складывала при жизни, на губах — странная улыбка, точно она смеется надо всем: над склонившейся к ней дочерью, над монахиней, над горящей свечой — ужасно! Но все равно это ее мать. Девочка заткнула уши. Уже несколько часов она изучала что-то неотступно преследовавшее ее. Выходя из комнаты матери, она оглянулась, потом не раз оглядывалась на улице, пока шла к дому тетки Розы, и, хоть улица была пуста, это ощущение не проходило. И теперь, скорчившись от страха, словно во власти дьявольского урагана, она тщетно пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, которая защитила бы ее от злых сил, но не хватало духу произнести даже те обрывки фраз, которые приходили в голову; наконец усталость и долгое сильное волнение свалили девочку, она легла на пол и закрыла глаза.

Ей снилось, что кто-то ходит рядом с ней — справа, слева, спереди и сзади. Шаги были громкие и мерные, точно маршировали солдаты. Каким-то непостижимым образом девочка оказалась среди марширующих, они шагали по ней и сквозь нее с такой легкостью, будто ее не существовало. Этот глухой и грозный шум отдавался в ушах, как гул землетрясения, и вскоре Элизабет почувствовала, как ее осторожно поднимают с пола и она парит в воздухе горизонтально. Как это иногда бывает во сне, девочка видела себя со стороны: простертые руки висят в воздухе, прямые волосы касаются пола. Потом невидимые ноги марширующих окружили ее, образуя как бы процессию, которая прошла по комнате и сквозь стену вышла на улицу. Сначала Элизабет поразила полная неподвижность увиденного со стороны собственного тела, потом она заметила, что тело обволакивает какая-то тень, постепенно принимая четкие контуры, и наконец девочка уже не видела ничего, кроме длинного черного ящика, который плыл над самой землей в ночном полумраке. Его пронесли по узким улочкам к церкви, двери которой открылись сами собой, и поставили посреди нефа на большую каменную плиту, как будто поднятую с морского дна — в такие причудливые цвета окрашивал ее лунный свет. Элизабет услышала какие-то гневные слова, отдававшиеся в ее ушах яростным колокольным звоном. И тут свод церкви раскололся по всей длине с ужасным грохотом, и с черного неба в озаренный бледным светом неф хлынул поток воды; проливной дождь обрушился на гроб, а среди шума продолжал звучать могучий голос, и девочке казалось, что этот голос ударяет в нее и разбивается, как морская волна. Она закричала и увидела со стороны, как корчится ее тело в тесном деревянном ящике.

От этих усилий Элизабет проснулась и увидела, что сидит, поднеся руки к груди, а ноги ее запутались в одеяле. Однако она усомнилась в том, что сон кончился, потому что до слуха ее все еще доносился какой-то непонятный шум. Сначала она подумала, что пошел дождь, глянула в окно, но в холодном небе не было ни облачка. Немного поколебавшись, Элизабет добралась до двери и открыла ее. Девочка еще не вполне оправилась от кошмара, который казался ей таким же реальным, как и то, что она делала теперь. Выйдя в коридор, вскрикнула от ужаса — в кухне кто-то был.

Первым ее побуждением было вернуться в кладовую, но тут она услышала теткин голос и вздрогнула: это был тот самый голос, который она слышала во сне. Сердце ее застучало, как будто на нее надвигалась какая-то грозная опасность. И все же Элизабет не вернулась в кладовую, а вышла в коридор и, прижимаясь к стене, прокралась до того места, откуда, не рискуя быть замеченной, могла видеть Розу, так как дверь кухни была приоткрыта.

Старуха стояла посреди кухни и продолжала мыть пол, не жалея воды; через открытое окно в кухню лился голубоватый свет, и от нее на стену падала огромная тень, мокрые плитки у ее ног сверкали металлическим блеском. Громко топая деревянными башмаками, Роза прошла в угол кухни, возможно, в погоне за мышью, затем стала на месте и продолжала орудовать тряпкой, делая широкие круговые движения. То и дело, бросив швабру, подбегала к раковине, хватала обеими руками полный таз и шумно выплескивала воду на пол.

— Ох и докука мне с этой кухней! — громко сказала старуха, снова берясь за швабру. — Все лезут сюда в грязных ботинках. Им-то что? Есть Роза, которая за всех уберет. Что ей еще делать? Роза выльет ведро воды под ноги и тебе, Шарль, и тебе, Эстелла. И этой глазастой малышке, как бишь ее.

Элизабет отступила в тень и попятилась вдоль стены, пока не почувствовала под ладонями дверь кладовой. Попробовала нажать ручку, не оборачиваясь, но от волнения дрожали руки, и сразу ей это не удалось; наконец дверь резко отворилась; девочка была в таком волнении, что, распахнув дверь настежь, забыла ее закрыть. Кое-как пробралась в свой закуток, еще раз споткнулась о детскую коляску, перепрыгнула через зловещие занавески возле нагромождения ящиков. Достигнув окна, услышала свист воздуха в щелях, так как образовался сквозняк, и поскрипывание ржавых петель. Оконная задвижка не поддавалась, Элизабет ухватилась за нее обеими руками, дернула изо всех сил — окно резко распахнулось, и, когда девочка забралась на подоконник, собираясь выскочить на тротуар, от сквозняка дверь кладовой захлопнулась с победным грохотом.

Оказавшись на улице, Элизабет бросилась бежать со всех ног и не останавливалась, пока не добежала до ниши в стене одного из близлежащих домов. Здесь она остановилась перевести дух — на залитой лунным сияньем улице не было другого уголка, где мог укрыться хотя бы ребенок. А в этой нише Элизабет чувствовала себя в безопасности: она думала, что тетка, скорей всего, станет искать ее где-нибудь подальше, если старухе вообще придет в голову преследовать беглянку. Едва ли Роза услышала, как хлопнула дверь кладовой, однако девочка на всякий случай подождала несколько минут, прежде чем покинуть свое убежище.

Пока ждала, вспомнила, что говорила тетка Роза, когда они вышли из дома Мари Ладуэ:

«Еще одна-две двери вот так же закроются для тебя, и ты будешь спать на улице». Конечно, Элизабет ни за что на свете не вернется в кладовую, однако она задумалась над вопросом, а что же теперь с ней будет. Выходит, теткино пророчество оправдалось: если она захочет спать, ей останется только улечься на каменных плитах тротуара.

Правда, можно было еще пойти к тетке Клемантине и переночевать у нее или же вернуться к себе домой и вместе с монахиней совершить бдение у тела матери. Второе из этих возможных решений нравилось девочке больше, потому что Клемантину она не любила: эта женщина с глазами на мокром месте замучает ее своими стонами и причитаниями, которых Элизабет терпеть не могла. Однако что-то надо было делать. Похолодало настолько, что зябли руки и казалось, будто заледенел и стал твердым воздух, девочка дрожала от холода.

Не долго думая, она вышла из укрытия и побежала на знакомый перекресток, украшенный фонтаном: голая бронзовая женщина с крыльями как у бабочки лила воду из небольшого кувшина в раковину бассейна. Тень от статуи продвигалась по раковине, как стрелка часов по огромному циферблату. Когда-то, давным-давно, Элизабет случалось проходить мимо фонтана, и Бланш всякий раз говорила, что не надо смотреть на статую, это неприлично, но в эту ночь, несмотря на печаль и неопределенность, а также на холод, от которого зуб на зуб не попадал, девочка испытала странное, но приятное ощущение, оттого что теперь может смотреть на эту голую женщину. Не то чтобы Элизабет находила эту фигуру очень уж красивой, просто ей было приятно вкусить чего-то запретного, и она прошлась вокруг бассейна, подняв глаза на статую; на ее хорошеньком лице появилась робкая улыбка, она была счастлива соприкоснуться со злом, ибо что иное, как не зло, — стоять голой с крылышками за спиной.