В купе Элизабет подсела к нему так близко, что он снова забеспокоился насчет своего бумажника. И рукой указал девочке угол, где она должна была сидеть, решив не спускать с нее глаз, но, как только колеса застучали, он закрыл глаза, открыл рот и захрапел.

Элизабет выглянула в коридор, соединявший их купе с другими. Судя по всему, она и ее покровитель ехали в вагоне одни. Желтый свет газовой лампы безжалостно высвечивал багровое лицо господина Лера и его мясистый нос, сиявший, как баклажан. Шарф был размотан, виднелась редкая бородка, черная у корней волос и седая в клинышке, который спускался ниже узла галстука и касался манишки; эта борода произвела на Элизабет особое впечатление: ей теперь казалось, что она никогда не осмелилась бы заговорить с этим человеком, если бы знала, что у него такая внушительная борода, но в то же время ей страшно хотелось дернуть этот клинышек, чтобы проверить, почувствует это ее покровитель или нет.

Девочку тоже клонило ко сну, но что-то ей мешало. Она не знала ни куда она едет, ни как зовут незнакомца, увозившего ее с собой. Однако об этом Элизабет не очень-то беспокоилась: она слышала могучий отеческий храп, мешавшийся с перестуком колес, и понимала, что не ошиблась в этом человеке, и, если бы не строгий запрет, она охотно прильнула бы к плечу господина Лера. Мозг ее работал быстро, и воспоминания о пережитых ужасах уже стирались в нем, даже смерть матери казалась давним событием только из-за того, что Элизабет все больше отдалялась от городка, где это произошло, и всякий раз, как рука ее нащупывала в кармане подаренные теткой накануне ножницы или прядь материнских волос, срезанных ею, она сама удивлялась, как это близкое прошлое кажется таким далеким.

Именно эти мысли и не давали ей уснуть, ибо, как только она закрывала глаза, они одолевали ее еще сильней. Элизабет попробовала смотреть в окно, однако ночь превратила его в зеркало, и девочка видела в нем прежде всего свое бледное лицо со сверкающими черными глазами, а уж потом различала поросший лесом холм, белеющие в полумраке стены фермы, после чего тень вагона смешивалась с окрестным пейзажем, ночник казался катящейся над полями луной, а господин Лера, прикорнувший в небесах, плыл над холмами величественный и безразличный ко всему, как Бог.

Когда путники прибыли к месту назначения, Элизабет была настолько усталой, что едва не засыпала на ходу. Господин Лера щадил девочку, сдерживал шаг, чтобы она могла поспевать за ним, вел ее за руку по улицам города, и так они добрались до высокого здания, фасад которого один занимал целую сторону обширной треугольной площади. Тут его одолело тщеславие: он склонился к еле ковылявшей истомленной девочке, велел ей поднять голову и прочесть надпись на воротах. Указал тростью на крупные золоченые буквы, рассчитывая, что Элизабет удивится, но та просто-напросто спросила, не в этом ли доме он живет.

— Вот это да! — воскликнул господин Лера, не отвечая на ее вопрос. — Ты спрашиваешь, не здесь ли я живу? А почему не на вокзале, в мэрии, в музее или в конторе по учету векселей? Неужели тебе не кажется необычным, что я живу здесь?

Элизабет посмотрела на спаренные колонны по бокам ворот, на бюст Республики посреди перекладины и пробормотала:

— Да, кажется.

— Еще бы! Но почему? Что в этом доме особенного, в чем причина твоего удивления? Так прочти же надпись, глупенькая! Разве ты не видишь большие буквы на воротах?

— Лицей имени Корнеля, — пролепетала Элизабет.

— Ну вот, — сказал господин Лера. — И ты считаешь в порядке вещей, что я живу в лицее имени Корнеля?

Тут он глянул на нее с подозрением и вдруг спросил:

— А кто такой был Корнель, дитя мое?

Ответа не последовало: тем временем порыв ветра поднял над площадью такое облако пыли, что показалось, будто уличные фонари погасли.

— Не знаю, — призналась наконец Элизабет.

— Как? — воскликнул господин Лера, отступая на шаг. — Не знаешь, кто такой был Корнель? Не может быть! И ты говоришь, тебе одиннадцатый год?

Элизабет заплакала.

— Ну-ну, — спохватился он. — Я не велю тебя казнить. Ты войдешь в этот дом вместе со мной. Но здесь, слава Господу, все знают, кто такой был Корнель. Даже несмышленыши первоклашки, и те…

Не закончив фразу, господин Лера быстро подошел к входной двери.

— Надо же! Она не знает, кто такой был Корнель!.. — проворчал он, трижды нажимая кнопку звонка.

Дверь отворилась лишь тогда, когда были все основания полагать, что привратник скоропостижно скончался. — Я наверняка совершаю ошибку, — сказал эконом, когда они вошли в вестибюль, — большую ошибку, просто безумство, но входи, входи, дитя мое, я не оставлю тебя замерзать на улице в отместку начальной школе, где тебя обучали.

Проходя мимо каморки привратника, господин Лера выкрикнул свое имя громовым голосом, эхом раскатившимся под каменными сводами. Судя по всему, он старался нагнать страху на Элизабет: важно поскрипывал ботинками и покашливал, продолжая будить эхо в темной галерее, в которую они углубились, однако, несмотря на все усилия, господин Лера не смог сохранить праведный гнев, охвативший его минуту назад. Он простил Элизабет то, что она не знала, кто такой был Корнель, простил настолько, что ему вдруг захотелось ее расцеловать, так она была мила в своей каракулевой шапочке и так чинно держала руки, сцепив их перед собой, словно на них была муфта. Однако в воспитательных целях эконом счел за благо показать строгость, постучал тростью в пол и воскликнул: «О!», бросив искоса взгляд на девочку, чтобы той было ясно, в чем причина его возмущения.