Вот уже семнадцать лет господин Лера служил экономом в лицее города Рефана, и никто не слышал от него гневного или обидного слова. Он улыбался, и ему улыбались. Он достиг той пограничной области, где эгоизм сочетается с доброжелательностью, образуя не то чтобы доброту, но нечто вполне заменяющее ее в глазах окружающих. Такое снисходительное отношение к людям было обусловлено превосходным пищеварением и отсутствием денежных затруднений на всем протяжении его жизни; достигнув порога старости, господин Лера не знал, что такое желудочные колики или бессонница.

В тот вечер он пребывал в отличном настроении и, покидая крытый рынок и направляясь к выходу, напевал в свой синий шарф военный марш, по правде говоря, немножко фальшивя, но этот мотив заставлял его идти четким, размеренным шагом. Одновременно господин Лера выделывал тростью фехтовальные финты, из-за которых не всегда ясно видел, что у него впереди, да и рука была уже не та, что в былые времена, но он не обращал на это внимания и, когда проходил мимо того места, где приютилась девочка, выполнил самый замысловатый финт и завершил его выпадом, причем конец трости угодил в сложенные корзины.

Велико же было его удивление, когда корзины рассыпались и с земли кто-то поднялся ему навстречу. Произошло это так быстро, что господин Лера не успел испугаться, однако машинально схватился за бумажник, спрятанный в потайном кармане, и стал в оборонительную позицию. Сначала близорукость помешала ему разглядеть, кто перед ним. Однако он сообразил, что это либо карлик, либо ребенок, и, сменив стойку, сделал тростью весьма воинственный финт.

Несколько секунд мужчина и девочка смотрели друг на друга, Элизабет — сквозь густой туман, окутывающий спросонья всякого, тем более если его разбудили внезапно, господин Лера — через запотевшие от дыхания стекла пенсне. Ни один из них не произнес ни слова. Наконец Элизабет нащупала за своей спиной чугунный столб и ступила немного в сторону; в этот момент господин Лера нацелил трость в шевельнувшуюся тень и не очень уверенным тоном заявил, что при первом подозрительном движении вышибет противнику мозги. Поскольку ответа на такой фанфаронский выпад не последовало, он приободрился.

— Кто вы? — спросил он.

Быстрым движением пальцев господин Лера протер пенсне и прижал ладонь к потайному карману, оберегая свои деньги.

— Ах! — воскликнул он, разглядев бледную девочку, стоявшую перед ним неподвижно. — Бродяжка, маленькая бродяжка… Ты, конечно, состоишь в какой-нибудь банде, верно? И ты подумала, что я тебя испугался?

Господин Лера ласково поглаживал свой бумажник через толщу одежды, словно успокаивал этот бессловесный предмет. Мало-помалу страх покидал его душу, уступая место смешанному чувству стыда и досады:

— Сколько же тебе лет, маленькая злодейка?

Та в ответ пробормотала, что ей десять с половиной.

— Батюшки светы! — воскликнул изумленный господин Лера. — И что же ты делала в этих корзинах в… в половине двенадцатого вечера?

— Спала.

Мужчина нахмурил брови, подумав, что девчонка насмехается над ним, и задал себе вопрос, как лучше продолжать разговор, чтобы не уронить своего достоинства перед этой малолетней нахалкой; в общем-то ему хотелось уйти, но перед этим необходимо было сказать какие-то слова, которые подтвердили бы, что он не испугался девчонки.

— Ах, ты спала, — сказал он слегка насмешливым тоном. — А не думаешь ли ты, барышня, что тебе гораздо лучше спалось бы в теплой каталажке, на густой соломе, а? Может, ты хочешь, чтобы я тебя туда проводил?

И тут он подумал, что, если она вдруг, не дай Бог, ответит утвердительно на его вопрос, который был всего-навсего риторической фигурой, он окажется в дурацком положении; чтобы предотвратить такой опасный поворот событий, он постучал в землю концом трости и шумно закашлялся в свой шарф.

Теперь и Элизабет с меньшей тревогой смотрела на этого человека, который сначала показался ей очень грозным. Напрасно он махал тростью и неуклюже, как медведь, топтался перед ней; она прекрасно знала, что он ее не обидит, однако какое-то чутье подсказало ей, что неплохо бы его умаслить, и, желая польстить ему, она притворилась, будто до смерти испугана. Прислонившись к столбу, девочка, как только могла, вытаращила глаза и молча уставилась на незнакомца таким глупым взглядом, будто не могла выразить свои чувства никаким другим способом. Всякий раз как господин Лера стучал в землю тростью, Элизабет вздрагивала. Он заметил это и в конце концов смягчился.

— Я напишу мэру, — сказал он. — А если понадобится, то навещу его и скажу, что ходить по улицам городка небезопасно.

И еще раз стукнул тростью в землю, но уже не так решительно. Сквозь стекла пенсне он разглядывал изможденное от усталости личико и говорил себе, что никогда в жизни не видел черных глаз, которые бы так странно блестели. Девочка догадалась, что незнакомец изумлен и отчасти восхищен ею, хоть и не признается в этом. При всей своей наивности она в присутствии любого мужчины как-то менялась, сама того не замечая, становилась вдруг очень догадливой, следила за собой, выбирала слова и жесты с уверенностью, невероятной для такой юной особы, тогда как в обществе женщин оставалась по-детски легкомысленной и способной на любой безрассудный поступок.