И она не стала задумываться тогда над сутью, хотя в душе ее шевелилось какое-то сомнение, но она душила и подавляла его в себе, посматривая из окошка со своего репетиторского места в доме ее учеников.

Никто не связал ее тогда с этим убийством. И до сих пор никто не знал о том, что она совершила.

Она сама осталась единственным своим обвинителем, единственным хранителем своей тайны и своей вины. Удаян ее не выдал, следствие этой детали не заметило, а Субхаш увез ее потом в другую страну. Так что приговором ей теперь стало забвение и одиночество, а наказанием — свобода.

И еще она теперь все время помнила, что сказала ей Бела: ее появление не изменит ровным счетом ничего, она для Белы так же мертва, как и Удаян.

Поэтому Гори стояла сейчас здесь, на месте его гибели, не зная, где отыскать его памятник, и испытывала какую-то новую солидарность с ним. Она остро почувствовала эту новую связь, объединившую их еще крепче в одном — они оба больше ни для кого не существовали.

В ночь за сутки до того, как за ним пришли, он спал. Наконец-то, впервые за многие дни, смог уснуть, но во сне вдруг закричал, разбудил ее своими криками.

Она трясла его за плечи, но разбудить его поначалу не удавалось. Потом он проснулся и сел на постели, дрожа, как в лихорадке. Лоб горел, щеки пылали. При этом он громко жаловался на холод в комнате, на сквозняк, несмотря на то что было очень тепло. Попросил ее выключить вентилятор и закрыть ставни.

Она поспешила достать из сундука под кроватью ватное одеяло, укрыла его до самого подбородка и сказала:

— Усни, постарайся уснуть.

— Ну, точно как на Независимость… — пробормотал он.

— Что?

— Ну, мы с Субхашем. Оба заболели тогда. Родители рассказывали, как мы оба метались в жару, стучали зубами. В ту ночь Неру произносил речь, а страну объявили свободной. Я разве не рассказывал тебе?

— Нет.

— Вот не повезло же дурачкам. Как и мне сейчас.

Она налила ему попить, но он оттолкнул поднесенную воду, расплескав ее на одеяло. Тогда она смочила водой платок и отерла ему лицо. Она боялась, что этот жар вызвала инфекция, попавшая в его рану на руке. Но на боль в руке он не жаловался, а потом жар постепенно начал спадать и сменился изнеможением.

Он уснул и проспал здоровым сном до утра. А она до утра просидела над ним в душной запертой комнате, разглядывая в темноте его лицо.

Слабый рассвет просачивался сквозь ставни, давал ей возможность различить его профиль — лоб, нос, губы.

Щеки покрывала всклокоченная борода, а под усами пряталась ее любимая ямочка над верхней губой. Во сне, с закрытыми глазами, он был таким безмятежным. Она положила руку ему на грудь, почувствовала, как та вздымается и опускается.

Он вдруг открыл глаза — на этот раз вроде бы в полном сознании, не в бреду.

— Я думал, — сказал он.

— О чем?

— О том, иметь или не иметь детей. Ничего, если мы с тобой совсем не будем заводить их?

— А почему ты думаешь об этом сейчас?

— Я не могу стать отцом, Гори. — И, помолчав, прибавил: — Не имею морального права после того, что сделал.

— А что ты сделал?

Но он так и не сказал ей, что сделал. Но сказал: что бы ни случилось, он сожалеет только об одном — что не встретил ее раньше.

И снова закрыл глаза, потянулся к ее руке, их пальцы переплелись. И он не отпускал ее руку уже до самого утра.

В гостинице она подогрела в микроволновой печке еду, оставленную для нее Абхой, — тушеную рыбу с рисом. Ела в комнате перед телевизором, за овальным столиком, покрытым цветастой скатертью и поверх нее еще прозрачной пленкой. Не доев, она отставила тарелку в сторону.

Кровать с нейлоновой москитной сеткой на крючьях была аккуратно застелена. Она опустила сетку, подоткнула ее по бокам, разобрала постель, отметила, что ночника у постели нет, только верхнее освещение, почитать не получится. Гори просто лежала в темноте и наконец всего на несколько часов уснула.

Ее разбудили карканьем вороны. Она встала с постели и вышла на балкон, увидела мутный молочный рассвет, какой бывает только высоко в горах, а никак не на равнине.

На тесном балкончике места хватало только для пластмассовой табуретки и маленького тазика для замачивания белья.

Внизу — пустынная улица, еще закрытые магазины и киоски. Тротуар уже подмели и даже полили водой. К озеру на утреннюю прогулку идет всего несколько человек — по одному и парочками. На противоположной стороне улицы уже начинает работать лавочка с газетами, фруктами, водой в бутылках и чаем.