— Сама не прочь бы узнать, — говорю я, слизывая кровь с нижних зубов. — Но вот что я знаю наверняка: есть немало способов умертвить человека, завладев частицей его тела. Слюной, мочой, обрезками ногтей… Даже одним волоском. Вот таким. — Прежде чем он успевает отшатнуться, я снимаю волос, прилипший к его засаленному шейному платку, и накручиваю на замшевый палец перчатки. — Я обовью твой волос вокруг восковой куклы, Луи, а затем положу ее на тлеющие угли. И тогда мы поглядим, в каком порядке у тебя откажут органы. Что произойдет раньше — вытекут ли твои бесстыжие глаза или штуковина между ног скукожится, как обгорелый бобовый стручок? Хочешь, проверим?

— Да я тебя раньше порешу!

— Ой ли? Мы с тобой служим одному хозяину, но ты всего лишь наймит, а я… я его избранница. Как думаешь, кому он поможет в первую очередь?

— Эй, мамбо! — раздается окрик.

Оборачиваюсь к тому, кто это сказал. Негр напялил прожженную рубашку и смотрит на меня, набычившись, скорее недоуменно, чем враждебно.

— С какой стати ты снюхалась с белыми, мамбо? Вели ему, чтоб проваливал!

От самоуверенности мистера Эверетта не осталось и следа. Бледный, с испариной на лбу, он похож на человека, застигнутого землетрясением на городской площади, когда вокруг осыпается привычный мир, и все, что можно сделать — это замереть в надежде, что тебя не зашибет обломком колонны.

— Пусть проваливает, а ты оставайся с нами. Ночной бабочке нечего делать среди моли.

— Я сама решаю, кому уходить, а кому оставаться, — объясняю я чуть спокойнее. — В этом деле у меня свой интерес.

— Какой еще?

И правда, какой?

— Месть, — говорю я первое, что приходит на ум.

По рядам гуляк пробегает шепот, а негр изрекает одобрительное «Ммм-хммм». Ничего другого от мамбо он не ожидал.

— Так бы сразу и сказала, а то наводишь тень на плетень, — бурчит Луи и пинками сгоняет со скамьи двух пареньков, расчищая мне место. — Присаживайся, потолкуем.

Вернувшись к жениху, глажу его по руке, виновато заглядываю в глаза. Неужели сердится? Похоже на то. Он не мог видеть, как бесстыдно я выпятила губы, приглашая к лобзаниям чужого мужчину. Но моя походка, то, как я крутила бедрами, негритянская хрипотца в голосе… Когда его взгляд приобретает осмысленность, в нем сквозит такой холод, что у меня вспыхивают щеки — как на морозе.

Пока я смахиваю со стола чешую, расчищая место для блокнота, Джулиан отмалчивается. Потом спрашивает негромко:

— И о чем же вы с ним беседовали, Флора? — Его голос кажется скрипучим и чужим.

— Какая разница? Вы просили, чтобы я поговорила с головорезами на их языке. Я и поговорила.

— Вот уж не думал, что вы истолкуете мои слова настолько буквально.

Сердито отворачиваюсь. Неужели он считал, что бродячие псы подожмут хвосты, стоит только прикрикнуть на них с благородным акцентом? Что перестанут скалиться при виде игрушки, купленной в каталоге товаров для дома? Если я в чем-то виновата, то лишь в том, что отказалась умирать от ужаса. Хотя для английской барышни это, наверное, большой грех — не умереть от ужаса, когда того требуют приличия!

От камина пышет таким жаром, что мне приходится снять пелерину. Свернув рулоном, укладываю ее на коленях — вешалки, как и прочих примет цивилизации, в заведении мсье Луи не имеется. Но Джулиан, несмотря на духоту, не спешит расставаться с ольстером. Правильно делает. Уж очень недвусмысленно топорщится внутренний карман его сюртука.

— Ты знал девушку по имени Ортанс Клерваль? — обращаюсь я к Луи, который, совершенно не стесняясь моего присутствия, раскурил лохматую сигару и пускает фигурные струйки дыма.

— Девушку, говоришь? В последний раз, как я ее видел, на молодуху она никак не тянула. Еще бы, с половиной-то зубов во рту и таким фингалом, точно ее лягнула коняга.

— А ведь это пьянство ее до такой жизни довело, — раздаются голоса. — Хошь с ирландским лоточником пойдет, хошь с китаезой — под любого стелилась, лишь бы рюмку налили.

— Баба что фруктовая муха, как залетит в бутылку, обратно ей ходу нет.

— Своей профессией Ортанс избрала безнравственность, — суммирую я для Джулиана, который выжидательно постукивает карандашом. Снова обращаюсь к кабатчику: — Свою последнюю ночь она провела здесь, не так ли?

— Как же, сиживала на том самом месте, где сейчас Жоржи Заика раскорячился. — Какой-то плюгавец подскакивает и торопливо пересаживается на другую табуретку. — Ром хлестала стаканами, а уж языком чесала шибче обычного. Болтала, будто допреж служила в камеристках, и все свою прежнюю хозяйку с грязью мешала. И по матушке ее величала, и еще всяко-разно, при барышне не повторишь, будь ты хоть трижды мамбо.

— Кроме ругательств Ортанс говорила еще что-нибудь про тетю… про свою бывшую госпожу?