Шрифт:
«Сколь прискорбно было видеть, что щедроты мои изливались на богатого, на льстеца, на вероломного друга, на убийцу… на предателя… Теперь ясно я видел, что знаки почестей, мною раздаваемые, всегда доставалися в удел недостойным…»
«Властитель мира, если, читая сон мой, ты улыбнешься, с насмешкою или нахмуришь чело, ведай, что виденная мною странница отлетела от тебя далеко и чертогов твоих гнушается…»
Поистине невиданный образ Царя открылся путешественнику в его сне: Царь с бельмами на глазах, в одеждах, обрызганных кровью, омоченных слезами, Царь, которого в народе называют обманщиком, ханжою, комедиантом!.. Как не похоже все это на тот образ царской особы, который в блеске и славе вставал перед взором восхищенных смертных в звучных строках прославленных одописцев!
На станции Подберезье путешественник беседует с молодым семинаристом, критикующим схоластическую систему образования. Радостно встретить проблеск молодой, пытливой мысли, рвущейся из тенет схоластики к жизни! В рукописи, оставленной семинаристом, путешественник читает волнующие слова:
«Блажен писатель, если творением своим мог просветить хотя единого, блажен, если в едином хотя сердце посеял добродетель…»
Новгород… Старинный русский город.
Выйдя из кибитки и стоя на мосту, путешественник смотрел на Волхов, вспоминая новгородскую вольность.
Здесь же перед путешественником проходят отвратительные фигуры купцов — наглых, жадных хищников с их темными плутнями, стяжательством и жестоким бездушием.
Прочь от них! Лети, кибитка, вперед…
Станция Зайцево. Путешественник встречает своего давнишнего приятеля по фамилии Крестьянкин, исполнявшего должность председателя уголовной палаты.
Велико было удивление путешественника, когда он узнал, что Крестьянкин оставил службу и намерен жить в отставке. Крестьянкин рассказал о причинах, вынудивших его оставите службу.
В губернии, где он служил, проживал некий дворянин, подвизавшийся в свое время при дворе. Он был истопником, потом лакеем, камер-лакеем, мундшенком… [95] Выйдя в отставку в чине коллежского асессора [96] , этот новоиспеченный дворянин купил деревню, где и поселился со своей семьей. Он считал себя существом высшего чина, крестьян же почитал скотами.
«Он отнял у них всю землю, — рассказывал Крестьянкин, — скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу в день… Если который казался ему ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками… Сожительница его полную власть имела над бабами. Помощницами в исполнении ее велений были ее сыновья и дочери… Плетьми или кошками секли крестьян сами сыновья. По щекам били или за волосы таскали баб и девок дочери…»
95
Мундшенк — придворный служащий, заведывавший винным погребом.
96
Асессор — чин в царской России.
«Я приметил из многочисленных примеров, — продолжал Крестьянкин, — русский народ очень терпелив, и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать…»
Так случилось и с асессором. Один из его сыновей изнасиловал крестьянскую девушку. Жених этой девушки избил «дворянчика». Асессор решил примерно наказать и невесту, и жениха, и его старика-отца. За них вступились все крестьяне. Они окружили ненавистных господ и, «коротко сказать, убили их до смерти на том же месте…»
Дело слушалось в уголовной палате. Перед судом предстала половина деревни. Крестьянкин не считал крестьян виновными. По его мнению, они совершили вынужденное убийство.
«Невинность убийц, для меня по крайней мере, была математическая ясность».
Он открыто заявил о своем мнении.
Наказание крепостного в присутствии помещика,
«Человек родится в мире равен во всем другому… Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек…»
Все дворяне-крепостники отвернулись от Крестьянкина, а он, не найдя способов спасти невинных убийц, оправданных им в своем сердце, и не желая быть сообщником их казни, вышел в отставку, — и вот едет «оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния»…
На станции Крестьцы путешественник оказался невольным свидетелем расставания незнакомого ему дворянина со своими сыновьями, которым «несчастный предрассудок дворянского звания» велел итти на службу.
Отпуская своих птенцов из родного гнезда, дворянин говорил им: «Не ропщите на меня, если будете иногда осмеяны…что стоите, как телу вашему покойнее, а не как обычай или мода велит; что одеваетеся не со вкусом, что волосы ваши кудрятся рукою природы, а не чесателя [97] … Не ропщите, если будете небрежены [98] в собраниях… но вспомните, что вы бегаете быстро, что плаваете не утопляяся, что подымаете тяжести без натуги, что умеете водить соху, вскопать гряду, владеете косою и топором, стругом и долотом; умеете ездить верхом, стрелять. Не опечальтеся, что вы скакать не умеете, как скоморохи…»
97
Чесатель — парикмахер.
98
Небрегу — пренебрегаю.
Этот дворянин воспитал своих сыновей в правде, честности, естественности, и теперь он предостерегал их от лености, нескромности, неумеренности…
Гражданской и общественной доблести поучает крестицкий дворянин своих сыновей:
«— Если бы закон, или государь, или бы какая-либо на земли власть подвизала тебя на неправду и нарушение добродетели, пребудь в оной непоколебим. Не бойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, ниже самой смерти. Пребудь незыблем в душе твоей, яко камень среди бунтующих, но немощных валов. Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою, и если предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты поживешь на памяти благородных душ до скончания веков… Удаляйтеся, колико то возможно, даже вида раболепствования…»