Афродизия, самая красивая из всех, была любимицей Бакис. Часто она разделяла любовное ложе своей госпожи вместе с мужчинами. Ее даже освободили от тяжелой работы, чтобы не огрубела кожа изящных ручек. По особому позволению хозяйки она могла выходить с непокрытой головою, отчего ее часто принимали за свободную женщину.

А нынче вечером Бакис должна была и впрямь сделать ее свободной, получив за это огромные деньги — тридцать пять мин!

Семь рабынь Бакис, высокие, стройные красавицы, были предметом неистовой гордости хозяйки, и она никогда не выходила без этой великолепной свиты, так что часто дом ее оставался совсем пустым. Именно поэтому Деметриос и проник к ней так легко, чтобы достать первый подарок для Кризи; но Бакис еще не знала, какое несчастье постигло ее по наущению подруги, которую она так зазывала на свою вечеринку.

Кризи явилась первой.

Она была в зеленых одеждах, украшенных на груди розами.

Аретиас отворила ей дверь, провела в боковую комнатку, где по греческому обычаю сняла с гостьи красные сандалии и омыла ее ноги. Затем, осторожно раздвигая складки туники, она надушила Кризи везде, где положено, ибо гостей полагалось избавлять от малейших хлопот, даже связанных с их собственным туалетом. Затем она подала Кризи гребень и шпильки, а еще сухие и жирные румяна для губ и щек. Когда Кризи была наконец готова, она спросила:

— А кто сегодня тени?

Тенями назывались все гости, кроме одного, приглашенного, в честь которого и давали ужин. Он мог привести с собою любого, кто ему нравился, и все тени обязаны были ухаживать за ним и оказывать ему всяческие почести.

Аретиас отвечала:

— Нократес пригласил Филодема с его любовницей Фастиной, которую тот привез из Рима. Он пригласил также Фразиласа и Тимона, а еще твою подругу Сезо из Книда.

Тут отворилась дверь и вошла сама Сезо.

— Кризи!

— Моя дорогая!

Женщины жарко расцеловались и принялись благодарить тот счастливый случай, что дал им возможность наконец-то повидаться.

— Я так боялась опоздать! — воскликнула Сезо. — Этот несчастный Аркитас задержал меня.

— Как? Снова он?!

— Это бесконечно, все одно и то же. Стоит мне собраться в город, как он вбивает себе в голову, что я наконец-то вознамерилась переспать разом со всеми мужчинами Александрии. Он решает тут же отомстить мне заранее, и что начинается!.. Но он меня совсем не знает. Я ведь никогда не обманываю своих любовников, мне их вполне достаточно, зачем чужие?

— А как ребенок? Живота совсем не видно.

— Да ведь я пока всего лишь на третьем месяце. Он растет, этот малыш, но пока что особо меня не стесняет. Впрочем, пора как следует потанцевать. Надеюсь, он этого не выдержит и случится выкидыш.

— Ты права, — кивнула Кризи. — Не стоит портить фигуру. Вчера я встретила Филематион — помнишь нашу бывшую подружку? Она уже три года живет в Бубасте с каким-то торговцем зерном. У них дети. Знаешь, какими были ее первые слова? «Ах, если бы ты видела мои груди!» И она даже всплакнула. Я успокаивала ее, говорила, что она ничуть не изменилась, все такая же хорошенькая, как прежде. Но она твердила одно: «Если бы ты видела мои груди! Ах, если бы ты их видела!» В конце концов я решилась на них посмотреть. Боги!.. Это были два пустых отвислых мешка, а не груди! А ведь они были такие упругие, такие высокие! Так что не порти свои, Сезо. Оставь их молодыми. Груди украшают куртизанку лучше самого дорогого ожерелья.

Пока они болтали, Сезо закончила свой туалет, и женщины вошли в праздничный зал, где их стоя приветствовала Бакис, разодетая в пух и прах и украшенная несколькими рядами золотых ожерелий, таких массивных, что последнее даже подпирало ей подбородок.

— Ах, мои красавицы, как хорошо, что Нократес пригласил сегодня вас обеих!

— Мы благодарим тебя и очень рады собраться здесь, — учтиво ответила Кризи, но тут же с невинным видом, скрывавшим самую злую язвительность, вопросила: — А как поживает Дориклос?

Дориклос, любовник Бакис, был молод и богат, но недавно он бросил ее, чтобы жениться на юной сицилианке.

— Я... я рассталась с ним, — с запинкой отвечала Бакис.

— Неужели?

— Да, и поговаривают, что в отместку он собрался жениться чуть ли не на первой встречной. Хотела бы я поглядеть на него после свадьбы — он ведь был без ума от меня!

Кризи спросила про Дориклоса, чтобы не дать сорваться с губ вопросу о зеркальце. Она надеялась прочесть в глазах Бакис беспокойство, если зеркальце пропало, но Бакис прятала глаза, и Кризи так ничего и не поняла. Впрочем, впереди был весь вечер, чтобы утолить сжигающее ее любопытство, и она с трудом заставила себя потерпеть.

В это время прибыли Филодем, Фастина и Нократес. Бакис пошла их встречать. Все восхищались расшитой тогой поэта и прекрасным одеянием его римской любовницы. Изливаясь в комплиментах, женщины про себя изнемогали от смеха. Римлянка не знала александрийских обычаев и, считая, что приобщается к эллинской культуре, нацепила на себя что-то громоздкое и вовсе несообразное для вечеринки, где должны были танцевать нагие девушки. Бакис пуще всех хвалила наряд гостьи, а потом постепенно перевела комплименты на более безопасную почву, расхваливая ее прическу. Волосы у той были и впрямь удивительного иссиня-черного оттенка, и, будто звезды на небосводе, в них блестели капельки духов, которыми Фастина сбрызнула прическу столь щедро, что пришлось приподнять локоны и заколоть волосы шпильками, чтобы ароматическая смола не испортила шелк платья.