Шрифт:
Размышляя над всем этим, он и не заметил, как дошел до ворот тюрьмы.
Оба раба ждали его у входа.
— Мы отнесли глину, — сообщили они. — Тело никто не трогал. Тюремщик шлет тебе приветствие и уверяет, что всецело к твоим услугам.
Деметриос вошел, сопровождаемый лишь тишиною, миновал длинный, гулкий коридор, вошел в комнату, где лежала покойница, и тщательно запер за собою дверь.
Труп лежал на постели, как и прежде: запрокинутая голова накрыта куском ткани, руки вытянуты вдоль тела, ноги сжаты. Пальцы украшены многочисленными перстнями, лодыжки обвиты серебряными браслетами, а ногти на маленьких ножках покрыты алой краской.
Деметриос взялся за накидку, но едва он ее всколыхнул, как из-под белой ткани вылетело несколько мух.
Дрожь пробежала по его телу... Но все же Деметриос сдвинул накидку и, скомкав, подсунул под голову покойницы.
На лице Кризи было выражение, какое лишь Смерть могла придать ему, коснувшись своей ледяной рукою век, щек и волос. Белизна лица приобрела голубоватый оттенок, и это придавало неподвижной голове сходство с мраморным изваянием. Хрупкость ушей, линии шеи была почти сверхъестественной, нематериальной. Никогда, нигде, ни в каком сне Деметриос не видел еще такой нечеловеческой красоты и сияния угасающего тела.
И вспомнил он слова, произнесенные Кризи при первой их встрече: «Ты видишь лишь мое лицо. Ты и не знаешь, насколько я красива!» И внезапно неодолимое желание охватило его. Он хочет, наконец, узнать ее красоту! Он может это сделать!
Да, он хочет сохранить воспоминание о трех днях своей неистовой страсти — воспоминание, которое переживет его самого: поудобнее уложить на постели это обнаженное восхитительное тело — в той позе, в которой он запомнил Кризи во сне, — и создать по его подобию, по этой модели статую Бессмертной Жизни.
Он расстегнул брошь на плече Кризи, распахнул накидку. Приподнял тело. Голова запрокинулась, задрожали груди, опустились руки. Он выдернул одежду из-под трупа и отбросил прочь.
Подхватив мертвую Кризи за еще влажные подмышки, повернул голову влево, подобрал рассыпавшиеся волосы. Приподнял правую руку и, согнув в локте, положил на лоб; согнул еще послушные пальцы и стиснул ими угол подушки; изгиб шеи восхитительно переходил в изгиб груди, словно линии драгоценной амфоры.
Затем он отступил к ногам. Одну вытянул на постели, другую согнул в колене так, что пятка почти касалась ягодиц. Еще кое-что поправил, сделал резче изгиб талии, затем снял все кольца, браслеты и серьги, чтобы ничто не нарушало совершенной и чистой гармонии обнаженного женского тела.
Модель была готова.
Деметриос бросил на стол ком влажной глины, которую принесли сюда рабы. Он мял ее, придавая форму человеческого тела: поначалу какое-то чудище рождалось в его руках! Он взглянул на него, затем поднял взгляд.
Неподвижное тело по-прежнему лежало в позе, исполненной страсти и неги. Но тоненькая струйка крови внезапно вытекла из правой ноздри, сползла на приоткрытые губы и, капля за каплей, падала на шею.
Деметриос продолжал работу. Макет оживал, его очертания становились более точными. Левая рука уже вырисовывалась — она поднята над телом и слегка согнута, словно сжимает кого-то в объятиях. Проступают мышцы бедер. Проявляются пальцы ног.
Когда настала ночь и в низкой комнате стемнело, Деметриос закончил статую.
Он велел четырем рабам отнести заготовку в мастерскую. И в этот же вечер, при свете ламп, обтесал кусок мрамора. В течение года он занимался только этой статуей.
Жалость
— Тюремщик, открой нам! Тюремщик, открой нам!
Родис и Миртоклея стучались в тюремные ворота.
Ворота приоткрылись.
— Чего вам нужно?
— Мы хотим увидеть нашу подругу, — сказала Мирто. — Увидеть Кризи, бедную Кризи, которая умерла этим утром.
— Не разрешается. Убирайтесь!
— Позвольте, позвольте нам войти! Никто ничего не узнает. Мы никому ничего не скажем. Это была наша подруга, позвольте нам увидеть ее! Мы тотчас уйдем. Мы не будем шуметь.
— А если об это прознают? А если меня накажут из-за вас, милашки?
— Никто не узнает ничего. Ты здесь один. Заключенных нет, солдат ты отослал. Впусти нас!
— Так и быть. Только ненадолго! Вот ключ. Третья дверь. Предупредите меня перед уходом. Уже поздно. Я хотел бы хоть немного поспать.
Добрый старик отдал им ключ, висевший у него на поясе, и подруги побежали по темным коридорам.
Тюремщик вернулся к себе. Он не собирался следить за девушками. Работа не слишком его обременяла, ибо в греческом Египте мало кого заключали в тюрьму на долгое время, и обязанности старика сводились лишь к охране беленького домика, предназначенного для приговоренных к смерти. Между казнями домик пустовал.