В то мгновение, когда Миртоклея вставила ключ в замочную скважину, Родис схватила ее за руку:

— Не знаю, хватит ли у меня сил увидеть ее, — прошептала она. — Я так любила ее, Мирто! Я боюсь. Иди первая, ладно?

Миртоклея толкнула дверь. Но едва заглянув в комнату, она вскрикнула:

— Не входи, Родис! Подожди меня здесь!

— Что случилось? Тебе тоже страшно? Ох... что это на постели? Разве она не мертва?

— Мертва. Подожди меня. Я позову тебя. Жди в коридоре и не заглядывай сюда.

Тело Кризи оставалось в той же позе, которую придал ему Деметриос, создавая статую Бессмертной Жизни. Но выражение наслаждения и последнего блаженства часто сходно с выражением невыносимой боли, и Мирто спросила себя, какие же муки, пытки, какую агонию испытала Кризи, прежде чем застыть в этой позе...

Она на цыпочках подошла к постели.

Струйка крови застыла у края божественных губ. Тело было безупречно белым; соски грудей побледнели и втянулись; несколько изумрудных пятен, проявившихся на животе, говорили о том, что уже давно, давно властвует здесь Смерть.

Миртоклея подняла мертвую руку и вытянула ее вдоль тела. Она хотела распрямить и левую ногу, но колено Кризи уже закоченело, и девушка ничего не смогла сделать.

— Родис, — окликнула она дрожащим голосом. — Теперь ты можешь войти.

Та робко вошла. Лицо ее осунулось, глаза были широко раскрыты...

Едва став рядом, подруги бросились друг другу в объятия и залились слезами.

— Бедная Кризи! Бедная Кризи!

С отчаянием они целовали друг друга в щеки; но сейчас в этих поцелуях не было ничего чувственного: привкус слез на губах смешивался с оцепенением их невинных душ.

Они рыдали, иногда взглядывая друг на друга, иногда начинали говорить в один голос, и слова сменялись всхлипываниями:

— Мы так любили ее! Она была нам не просто подругой! Она была нам старшей сестрой! Она была нашей юной матерью!

— Такой юной матерью! — вторила, задыхаясь от слез, Родис.

Мирто, подтолкнув ее к покойнице, тихо сказала:

— Поцелуй ее.

Девушки склонились над постелью и, снова зарыдав, так, что слезы падали на мертвое лицо, поцеловали ледяной лоб Кризи.

Мирто схватилась за голову, причитая:

— Кризи, моя Кризи! Ты, которая была самой красивой и самой обожаемой из всех женщин; ты, которая была похожа на богиню, недаром тебя за нее принял весь народ; где ты теперь? Что с тобою сделали? Ты жила, давая всем радость. Не было плода более сочного, чем твой рот; не было света ярче, чем свет твоих глаз; с твоей кожей не могла сравниться самая роскошная одежда; в твоем теле обитало наслаждение; когда ты распускала волосы, они опьяняли, как вино; когда ты обнимала кого-нибудь, этот человек мог мечтать только об одном: умереть в твоих объятиях!

Родис продолжала плакать.

Мирто взяла ее за руку.

— Кризи, милая Кризи, ты говорила, что мы, Родис и Миртоклея, поженимся однажды. Наш союз рождается здесь, сейчас, и это грустная помолвка, ибо она окроплена кровью и слезами. Но боль соединяет сердца крепче, чем даже любовь. Те, кто когда-либо плакал вместе, уже никогда не расстанутся. Мы предадим земле твое тело, дорогая Кризи, и мы обрежем наши волосы на твоей могиле.

Миртоклея обернула тело покрывалом, затем повернулась к Родис:

— Помоги мне.

Они вдвоем приподняли труп. Но ноша была слишком тяжела для их тонких рук, и они вновь опустили ее.

— Давай снимем сандалии, — предложила Мирто. — Пойдем босиком. Тюремщик, должно быть, уснул... Если мы не разбудим его, то вынесем тело, если он заметит нас, то ничего не даст сделать. Ну а завтра, увидев пустую постель, он скажет солдатам, что сам сбросил тело в ров, как велит закон. Не бойся, Родис... Привяжи сандалии к поясу, как я. Пойдем. Возьми ее под коленями, а я — за плечи. Ступай тихо и медленно...

Повернув за угол, девушки опустили тело наземь и надели сандалии. Ноги Родис, слишком нежные, чтобы ходить босиком, были исцарапаны и кровоточили.

Ночь стояла светлая, лунная. Тишина царила над городом. Серые тени падали на середину улицы, повторяя очертания домов.

Немного передохнув, девушки вновь взялись за свою скорбную ношу.

— Но где мы захороним ее? Где?