Мистер Покладистый откинулся на спинку кресла довольный, полагая, как все философы, что сказал нечто весьма дельное и умное.

Зная, с кем он имеет дело, доктор Миддлтон терпеливо ждал, пока тот исчерпает запасы своего красноречия.

— Я вполне допускаю, — сказал доктор наконец, — в том, что вы сказали, есть много справедливого. Однако, мистер Изи, не полагаете ли вы, что, закрыв мальчику доступ к формальному образованию, вы ещё больше подвергаете его опасности впасть в ту ошибку, о которой только что говорили. Ведь только образование позволяет нам преодолевать предрассудки и ломать оковы обычаев. Даже если предположить, что в школе пускают в ход розги, то молодые умы в это время ещё гибки и легко примиряются с неизбежностью наказания. А когда мальчик получит основы образования, он будет подготовлен к тем урокам, которые вы сочтёте нужным преподать ему сами.

— Да, я буду учить его сам, — сказал мистер Покладистый, скрестив руки на груди с важным и внушительным видом.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, мистер Изи, но, к сожалению, вам придётся столкнуться с непреодолимыми препятствиями. Я знаю, на что вы способны, и не сомневаюсь, что мальчик был бы счастлив, имея такого наставника, но, извините, я буду говорить откровенно: материнская любовь миссис Изи к ребёнку будет всегда стоять преградой на пути ваших добрых намерений, — и это вам так же хорошо известно, как и мне. Ваш сын уже изрядно избалован ею, поэтому он не будет слушаться вас, а без послушания ваши назидания будут напрасны.

— Я согласен, дорогой сэр, с тем, что тут имеются некоторые трудности, но это значит, что материнская снисходительность к ребёнку должна уравновешиваться отцовской строгостью.

— Позвольте спросить, мистер Изи, каким образом? Мне думается, что это невозможно.

— Невозможно?! Клянусь небом, я заставлю его слушаться или я его… — Здесь мистер Изи остановился, прежде чем слово «выпорю» слетело у него с языка. — Или я сперва выясню, по какой причине он не слушается, мистер Миддлтон.

Доктор едва подавил желание рассмеяться и серьёзно ответил:

— Я не сомневаюсь, что со временем вы сумеете держать мальчика в руках с помощью каких-нибудь мер, но что же последует дальше? Мальчик будет считать вас тираном, а мать — своей заступницей. К вам он будет испытывать неприязнь, а с этим чувством он никогда не будет с должным вниманием и уважением относиться к вашим ценным наставлениям, когда наступит время учиться. Постойте, ведь затруднение, стоящее на пути посылки Джонни в школу, не так трудно преодолеть: у меня есть знакомый пастор, очень достойный человек, который не применяет розог в обучении детей. Я ему напишу и выясню вопрос досконально, и когда ваш мальчик будет избавлен от чрезмерной снисходительности матери и потворства его капризам, он вскоре будет подготовлен к восприятию ваших поучений.

— Пожалуй, — ответил мистер Изи помолчав. — Ваши слова заслуживают внимания. Признаюсь, что вследствие глупого потворства матери прихотям ребёнка мальчишка совсем отбился от рук и пока не будет меня слушаться. Так вот, если ваш друг сообщит, что он не пользуется розгами, я готов серьёзно подумать о том, чтобы послать сына в его школу для получения элементарного образования.

Так доктор Миддлтон добился своей цели, подольстив философу.

Через день он вернулся с письмом от педагога, которое якобы было получено им в ответ на запрос. И поскольку в письме с негодованием отвергалось какое-либо применение в школе розог, мистер Изи объявил своей жене за столом во время чая о своих намерениях относительно Джонни.

— В школу, мистер Изи? Как, послать Джонни, сущего младенца, в школу?!

— Совершенно верно, дорогая. Вам должно быть известно, что в девять лет ребёнку уже пора учиться грамоте.

— Что вы, мистер Изи, он уже почти умеет читать, и я сама могу научить его этому, не правда ли, Сара?

— Помилуйте, мэм, да он только вчера называл нам буквы из алфавита!

— Ох, мистер Изи, что это вам взбрело в голову? Джонни, голубчик, подойди сюда, скажи мне, какая буква А?

— Я хочу сахару, — ответил Джонни, протягивая руку через весь стол к сахарнице, стоявшей вне пределов его досягаемости.

— Хорошо, миленький, ты получишь большой кусок, если расскажешь стишок про буквы.

— А и Б сидели на трубе, — сказал Джонни мрачным тоном.

— Вот вам, мистер Изи, и он может сказать вам всю азбуку наизусть, не правда ли, Сара?

— Может, может… Ведь сможешь, Джонни?

— Нет, — ответил тот.

— Да сможешь, миленький, ты даже знаешь, как пишется буква Б, ведь так?

— Да, — ответил Джонни.

— Вот видите, мистер Изи, сколь много знает мальчик и какой он послушный! Ну-ка, милый Джонни, покажи нам, как пишется буква Б.

— Не покажу, я хочу ещё сахару, — сказал Джонни. Он залез на стул и растянулся на столе, чтобы достать сахарницу.

— Боже милостивый, Сара, стащи его со стола, не то он перевернёт чайник! — закричала миссис Изи в ужасе.

Сара схватила Джонни за ноги, чтобы стянуть его со стола, но Джонни, отбиваясь от неё, перевернулся на спину. Он стал лягаться и угодил ногой Саре в лицо как раз в тот момент, когда она делала очередную попытку схватить его. Толчок от удара заставил Джонни проехаться по гладкой, полированной поверхности стола, отчего он угодил головой в чайник, который слетел со стола в противоположную сторону, и несмотря на попытку мистера Изи уклониться, на его ноги вылилось достаточно кипятка, чтобы основательно ошпарить их, так что он был вынужден вскочить и затопать ногами, выражаясь при этом отнюдь не философским языком. Тем временем Сара и миссис Изи схватили Джона в объятия, плача и причитая. Боль от ожогов и безразличие к его особе, выказанное со стороны женщин, было слишком сильным испытанием для мистера Покладистого. Он выхватил Джонни из их рук и, позабыв о равенстве и правах человека, задал ему хорошую трёпку. Сара пыталась было вырвать Джонни из рук мистера Изи, но получила затрещину, от которой у неё искры посыпались из глаз, и она свалилась на пол. Миссис Изи впала в истерику, а Джонни орал так, что его было слышно за четверть мили окрест.