При его появлении мистер Миддлтон, находившийся с ним в дружеских отношениях, поднялся, и они поздоровались за руку. Затем Миддлтон повернулся к Джеку и, кивнув в его сторону, сказал:

— Вот он, полюбуйся-ка!

Бонникасл улыбнулся.

— Не могу сказать, что у меня имеются хуже, но таких, как он, полным-полно. Приходится брать в руки факел Прометея и зажигать в глазах этой грубой массы свет познания. Присаживайся, Миддлтон.

— Но скажи мне на милость, — сказал доктор, усаживаясь на стул, — как тебе удаётся привести в божеский вид такого щенка, если ты не прибегаешь к порке?

— Я не очень высокого мнения о розгах, а поэтому и не прибегаю к ним. Дело в том, что сам я воспитанник школы Хэрроу [7] и был довольно большим озорником. Меня вызывали на порку, может быть, чаще других мальчиков в школе, и, как мне помнится, я в конечном счёте отлично притерпелся к порке. Понимаешь, зад — самая неуязвимая часть у мальцов: после порки в их памяти от неё ничего не остаётся.

— Ну, я бы этого не сказал!

— Серьёзно, дорогой Миддлтон, я могу добиться большего эффекта с помощью одной трёпки тростью, чем двадцатью порками. Видишь ли, розги прилагают к наиболее неподвижной части тела, но тростью бьют по любому месту — от головы до пяток. Когда проходят болевые ощущения от первых ударов розгами, то наступает какое-то онемение, и дальнейшая порка бесполезна, тогда как хорошая трёпка тросточкой оставляет синяки и кровоподтёки по всему телу, а больше всего на тех частях тела, которые нужны для двигательной активности. Получив порку розгами, мальчишка уже на переменке бегает по коридорам и участвует в играх товарищей как ни в чём не бывало, а хорошая трёпка тростью даром не проходит: он не может двинуть ни рукой, ни ногой, и в течение нескольких дней каждое движение напоминает ему о наказании, которому он подвергся, и он постарается вести себя так, чтобы избежать следующего наказания.

— Дорогой сэр, у меня сложилось о вас представление как о чрезмерно снисходительном педагоге, — сказал Миддлтон со смехом. — Вижу, что сильно ошибался, и рад этому.

— Посмотри сам, доктор, на этого щенка, который сидит там, похожий скорее на зверёныша, чем на разумное существо. Ты полагаешь, что я могу отесать его, не прибегая к строгим мерам? И тем не менее я считаю свою систему воспитания наилучшей — в привилегированных частных школах наказания не обуздывают ребят, они настолько несерьёзны, что над ними смеются. У меня же наказание — это настоящее наказание в полном смысле слова, и в результате к нему прибегают у нас гораздо реже, чем там.

— Да ты просто истязатель, Бонникасл!

— Отнюдь нет, дорогой доктор. Нашими поступками управляют два самых сильных чувства — страх и любовь. Говоря теоретически, воздействие на ребят с помощью любви — превосходная штука, но на практике, как я убедился, оно не даёт результатов, поскольку себялюбие по вполне понятной причине гораздо сильнее чувства любви к другим. Зато воздействие с помощью страха ещё никогда не подводило меня по той же самой причине, так как с помощью страха мы воздействуем на себялюбие ученика и его чувство самосохранения.

— И всё же многие педагоги выступают за введение системы образования без телесных наказаний, ибо они считают, что современная система изжила себя.

— Ну, доктор, в этом мире ещё не перевелись дураки.

— Твои слова напомнили мне об отце этого мальчика, — заметил доктор Миддлтон и рассказал учителю о помешательстве мистера Изи на философии и о всех обстоятельствах, приведших Джека в его школу.

— Тогда не нужно терять времени, доктор. Я должен укротить этого молодого джентльмена прежде, чем родители приедут сюда навестить его. Будь уверен, что через неделю он будет у меня как шёлковый.

Доктор Миддлтон распрощался с Джеком и велел ему быть паинькой. Джек не удостоил его ответом.

— Ничего, доктор, он будет более вежливым в следующий раз, когда вы навестите нас, будьте уверены!

И доктор удалился.

Хотя мистер Бонникасл был строг, ему нельзя было отказать в справедливости. Шалости любого рода у него вознаграждались лёгким наказанием, таким как оставление без обеда, запретом принимать участие в играх и так далее. Он редко вмешивался в мальчишечьи драки, хотя и запрещал злостную тиранию одних мальчиков другими. Самым весомым поводом для наказания у него было отсутствие прилежания к учёбе. Он быстро раскрывал способности своих учеников и нагружал их соответственно, но лентяй — «пташка, что могла бы петь, да не хочет» — не мог рассчитывать у него на пощаду. В результате в его школе вырастали самые умные ребята, а его поведение было настолько беспристрастным и справедливым, что, хотя ученики его боялись, он неизменно пользовался их любовью, и они часто оставались его друзьями после окончания школы.

Мистер Бонникасл сразу же заметил, что нашего героя бесполезно задабривать и что страх — единственное средство, которое может на него воздействовать. Поэтому, как только доктор Миддлтон вышел из комнаты, он обратился к Джеку повелительным тоном:

— Ну-ка, мальчик, как вас зовут?

Джек вздрогнул, поглядел на своего учителя, заметив взгляд, устремлённый на него, и выражение лица, не предвещавшее ему ничего хорошего. Джек не был дураком, и урок, полученный им от отца, давал ему некоторое представление о том, что его ожидает. Все эти соображения вынудили его процедить сквозь зубы, не выпуская изо рта указательный палец:

— Джонни.

— А как ваша фамилия, сэр?

Джек, почувствовавший, очевидно, угрызения совести от проявленной уступчивости, ответил не сразу: он сперва поглядел ещё раз в лицо мистера Бонникасла, а затем осмотрелся по сторонам — помощи ожидать было неоткуда, а сам он помочь себе не мог, поэтому он ответил:

— Изи.

— Вы знаете, зачем вас послали в школу?

— За то, что ошпарил отца.

— Нет, вас прислали в школу учиться грамоте.

— Но я не хочу учиться, — возразил Джек угрюмо.