Шрифт:
— Она-то не сказала, но я всё равно его подслушал — и почти поймал её, почти поймал!
Скелет слегка задергался от ярости.
— Китти её зовут, котеночек, значит. И умрет она как котенок, когда я её найду. Но я не тороплюсь. Времени у меня предостаточно. Мой хозяин мёртв, а я все ещё повинуюсь его приказам, стерегу его старые кости. Я просто ношу их с собой, только и всего. Могу пойти куда хочу, сожрать любого беса, какого захочу. Особенно, — багровые глаза сверкнули, — особенно болтливого, самоуверенного беса.
— Угу, — бес кивнул, не раскрывая рта.
— А знаешь, что самое лучшее? — Скелет снова сделал пируэт (я увидел, как джинны на соседней крыше нырнули за трубу) и пригнулся к моему уху: — Мне совершенно не больно!
— Умм? — Я все ещё не раскрывал рта, но попытался при этом изобразить живейший интерес.
— Да, вот именно! Абсолютно не больно. Именно это я и говорю каждому духу, которого встречаю по дороге. Вот эти двое, — он указал на других бесов, которые к тому времени набрались храбрости и отползли к противоположному краю крыши, — эти двое слышали всё это уже несколько раз. И ты, не менее уродливый, чем они, удостоился чести выслушать меня. Мне просто хочется поделиться своей радостью. Эти кости защищают мою сущность: мне нет нужды создавать свою собственную, уязвимую форму. Я уютно угнездился внутри, как птенец в гнездышке. Таким образом, мы с моим хозяином объединились ко взаимной выгоде. Я повинуюсь его приказам, но при этом могу делать что хочу, радостно и без боли. Понятия не имею, почему до этого никто не додумался раньше.
Бес нарушил свой обет молчания:
— Есть одна мысль. Возможно, потому, что для этого волшебнику требуется умереть? — предположил я. — Большинство волшебников не согласятся принести подобную жертву. Они будут не против, если наша сущность усохнет от служения им, — напротив, они скорее были бы только за, поскольку это концентрирует наше сознание. И к тому же они, разумеется, не хотят, чтобы мы бродили повсюду и творили, что нам заблагорассудится, верно?
Золотая маска уставилась на меня.
— Ты — весьма дерзкий бес, — проговорила она наконец. — Я съем тебя следующим, поскольку моя сущность нуждается в некоторой подпитке. [68] И тем не менее то, что ты говоришь, разумно. Воистину, я уникален. Некогда я был несчастен, много лет я томился в заточении во тьме гробницы Глэдстоуна. Теперь же я счастливейший из афритов. Отныне я стану странствовать по миру, в своё удовольствие мстя людям и духам. Быть может, в один прекрасный день, когда моя мстительность насытится, я возвращусь в Иное Место — но не теперь!
68
Можете судить, насколько низко пал Гонорий, хотя бы по тому, что он явно не потрудился проверить все планы. В противном случае он бы сразу увидел, что я был бесом только на первых трёх планах. На прочих же я оставался Бартимеусом во всём своем блеске и величии.
Он внезапно ринулся на меня. Я кувырнулся назад, держась вне пределов его досягаемости, и приземлился задом на парапет.
— Так тебя, значит, не волнует, что ты потерял посох? — поспешно осведомился я, отчаянно подавая хвостом знаки джиннам на соседней крыше.
Пришло время положить конец Гонорию с его манией величия. [69] Краем глаза я увидел, как орангутан почесал подмышку. То ли это был такой хитрый сигнал, сулящий быструю помощь, то ли он просто не обратил на меня внимания.
69
Надо сказать, что его бредовые речи странным образом были небезынтересны. С незапамятных времен все мы, от могущественнейшего марида и до последнего беса, сталкиваемся с двумя проблемами: повиновения и боли. Мы вынуждены повиноваться волшебникам, и это причиняет нам боль. Благодаря приказу Глэдстоуна Гонорий, похоже, сумел разрешить эту ключевую проблему. Но в процессе утратил рассудок. Кто же в здравом уме предпочтет оставаться на Земле, вместо того чтобы вернуться домой?
— Посох… — Глаза скелета сверкнули. — Да, меня слегка мучает совесть. Впрочем, какая разница? Он, должно быть, у девчонки Китти. Она в Лондоне. Рано или поздно я её найду.
Он оживился:
— Да, а когда в моих руках окажется посох кто знает, что только я не смогу совершить? Ну, постой смирно, дай я тебя сожру.
Он небрежно протянул руку, явно не ожидая дальнейшего сопротивления. Видимо, прочие бесы смирно сидели и ждали своей участи — они вообще не особо решительные ребята. Однако Бартимеус был из другого теста, и Гонорию предстояло в этом убедиться. Я прошмыгнул между протянутых рук, подпрыгнул и перемахнул через жуткую белую голову, сорвав по пути посмертную маску. [70]
70
Тут очень пригодились шесть бесовских пальцев: каждый из них снабжен присоской.
Маска снялась без труда — она держалась всего на нескольких прядях грязных седых волос скелета. Гонорий изумленно вскрикнул и развернулся, продемонстрировав мне свой осклабившийся череп.
— А ну, верни!
В ответ бес поскакал прочь по крыше.
— Зачем она тебе? — крикнул я через плечо. — Она принадлежала твоему хозяину, а твой хозяин мёртв. О-о, а зубки у него были крепкие, а? Вон, взять хотя бы тот, что болтается на ниточке!
— Верни мне моё лицо!
— Что? Лицо?! Это нездоровые речи для африта. Ой, уронил! Экий я неуклюжий!
С этими словами я изо всех сил запустил маску вдаль, как золотую летающую тарелку. Она вылетела за пределы крыши и исчезла из виду.
Скелет взревел от ярости и один за другим стремительно выпустил три Взрыва, опалив воздух рядом со мной. Бес поскользнулся, подпрыгнул, увернулся, подпрыгнул, увернулся, перемахнул через парапет и прилип всеми своими присосками к ближайшему окну.
С этой выгодной позиции я снова замахал двум джиннам, прячущимся за трубой, и свистнул так пронзительно, как только мог. Очевидно, Гонориево умение кидаться Взрывами и было причиной их робости — но теперь я с радостью увидел, как долговязая птица двинулась в мою сторону, а за ней нехотя поплелся и орангутан.