Раньше всех Гонорий увидел птицу. Ещё один испепеляющий заряд вылетел из его руки, прошёл между голенастыми ногами птицы и обратил во прах общественный туалет. Тем временем орангутан подлетел вплотную и ткнул между лопаток Глэдстоуна подставочкой для тостов. Сноп зеленоватых искр, запах горящей ткани; скелет подпрыгнул, как ужаленный, и с пронзительным воплем рухнул наземь. Он шарахнулся в сторону проезжей части, чудом разминувшись с моей пивной кружкой.

— Ах вы, предатели!

Следующий снаряд Гонория просвистел у самого уха горгульи. Но пока он старался не упускать из виду мою ускользающую фигуру, птица подобралась поближе и пощекотала его костлявую ногу кубком за метание дротиков. Когда он стремительно развернулся навстречу новой опасности, за дело опять взялась подставочка для тостов. И так оно и шло. Сколько ни крутился, как ни вертелся скелет, то один, то другой серебряный предмет всё время оказывался у него за спиной. Вскоре он, вместо того чтобы метать снаряды прицельно, принялся палить в белый свет как в копеечку, да и силы в них той уже не стало — он теперь стремился не наступать и нападать, а уйти подобру-поздорову. Бранясь и подвывая, он отступал через Набережную, подходя все ближе и ближе к парапету.

Мы трое сжимали кольцо, хотя и весьма осторожно. Я все никак не мог понять что же тут кажется мне таким непривычным. Но наконец понял: я снова принимал участие в охоте, только на этот раз я был охотником. Обычно охотились за мной.

Через несколько минут мы прижали скелет к подножию обелиска. Он лихорадочно вертел черепом из стороны в сторону, багровые огоньки так и сверкали в поисках пути к отступлению.

— Гонорий, — сказал я, — это твой последний шанс. Мы понимаем, как несладко тебе пришлось. Если ты не можешь по своей воле дематериализоваться из этих костей, наверняка кто-нибудь из современных волшебников сумеет освободить тебя от наложенного заклятия. Сдавайся, и я попрошу своего хозяина отыскать соответствующее заклинание.

Скелет издал скрежещущий возглас, исполненный презрения.

— Хозяина, говоришь, попросишь? Как будто это так просто! Можно подумать, вы с ним прямо на дружеской ноге! Очень сомневаюсь. Все, все вы подчиняетесь прихотям своих хозяев-людей, один только я свободен!

— Да ведь ты же заточен в вонючем мешке костей, возразил я. — Посмотри на себя! Ты не способен даже обернуться птицей или рыбой, чтобы ускользнуть.

— Я в лучшем положении, нежели ты! — огрызнулся скелет. — Сколько уже лет вы на них пашете? Сколько вы ни меняйте облик, факт остается фактом: ты — раб, и все вы рабы, скованные кандалами и действующие под страхом наказания. Ах, поглядите: вот я бес, вот я дьявол! Подумаешь! Кому какое дело?

— Я, вообще-то, горгулья, — буркнул я. Но не слишком громко: в целом-то он был прав.

— Да если бы у тебя был хоть малейший шанс, ты бы вместе со мной бродил по Лондону, где вздумается, и учил этих волшебничков уму-разуму. Лицемер! Я бросаю тебе вызов!

Послышался хруст позвонков, торс развернулся, белые кости потянулись и ухватились за гранитную колонну. Скелет Глэдстоуна крякнул, подтянулся и полез на обелиск, цепляясь за высеченные на нём иероглифы.

Мы с моими товарищами провожали его взглядом.

— Куда это его понесло? — спросила птица. Горгулья пожала плечами.

— Все равно деваться ему некуда, — сказал я. — Он лишь оттягивает неизбежное.

Говорил я довольно злобно, потому что в словах Гонория была изрядная доля правды и сознавать это было крайне неприятно.

— Ладно, давайте кончать с ним.

Но к тому времени, как мы полетели наверх, воздев копья, на которых мрачно поблескивали в сгустившихся сумерках серебряные вещицы, скелет уже добрался до верха древнего обелиска. Оказавшись на его острие, он кое-как поднялся на ноги и воздел руки, повернувшись лицом к западу и заходящему солнцу. Закатные лучи озаряли длинные седые волосы и играли на блестящих неровностях черепа. Потом он молча согнул ноги и изящно, ласточкой полетел в реку.

Орангутан метнул следом своё копьё, но на самом деле нужды в этом уже не было.

Было время вечернего прилива, вода в Темзе стояла высоко; скелет упал в воду далеко от берега и мгновенно ушёл на дно. Он вынырнул ещё раз, далеко вниз по течению: из глазниц хлестала вода, челюсть двигалась, костлявые руки беспорядочно размахивали. Но всё это по-прежнему беззвучно. А потом он исчез.

Быть может, его унесло в море, быть может, он ушёл в ил на дне Темзы. Нам с берега было не видно. Главное, что больше африта Гонория, обитавшего в костях Глэдстоуна, никто не видел.

Китти не плакала.

Если годы, проведенные в Сопротивлении, её чему и научили, так это сдерживать свои эмоции. Плакать сейчас не имело смысла. Катастрофа была столь гигантской и сокрушительной, что нормальная человеческая реакция тут сделалась неуместной. Ни во время отчаянного бегства из аббатства, ни сразу после него, когда Китти наконец остановилась на пустынной площади в миле оттуда, — ни разу она не позволила себе размякнуть и опуститься до жалости к себе.

Страх гнал её дальше — девушка все никак не могла поверить, что ей удалось ускользнуть от демона. На каждом углу она, в соответствии с принятыми в Сопротивлении правилами, останавливалась, выжидала тридцать секунд, потом оглядывалась в ту сторону, откуда пришла. Но каждый раз не обнаруживала никаких признаков погони: только спящие кварталы, тусклые фонари, безмолвные аллеи. Казалось, городу всё равно, есть она или нет. С неба смотрели бесстрастные звезды и равнодушная луна. В ночи никого не было, даже следящих шаров было не видать.