Натаниэль прочистил горло.

— Нет, мэм.

— Кто в нем виновен?

— Мы… Нам пока точно не известно, мэм.

— Да ну? Я уже говорила с мистером Тэллоу. Он вполне недвусмысленно обвинял во всём Сопротивление.

— А-а… А он… кхм… А мистер Тэллоу тоже едет в Ричмонд, мэм?

— Нет, он не едет. Я взяла вас, потому что мистер Деверокс испытывает к вам расположение, — это может оказаться полезным для нас. Мистер Тэллоу не настолько презентабелен. Я нахожу его чересчур самоуверенным и развязным и недостаточно компетентным. Ха! Он не способен даже как следует произнести заклятие — о чём свидетельствует цвет его кожи.

Она фыркнула своим бледным, тонким носом.

— Вы, Джон, юноша неглупый, — продолжала она. — Вы понимаете, что если премьер-министр разгневается на меня, то я разгневаюсь на своих подчиненных. Поэтому мистер Тэллоу озабочен. Он трепещет, ложась в постель. Он понимает, что во сне к человеку может явиться кое-что пострашнее кошмаров. Пока что основная сила моего гнева обрушится на него, но и вам не стоит расслабляться. Как вы ни молоды, вас тоже можно обвинить во многом. Вот и мистер Тэллоу уже норовит свалить всю ответственность на вас.

Натаниэль промолчал. Госпожа Уайтвелл некоторое время наблюдала за ним, но наконец отвернулась и уставилась на реку, по которой, под пение фанфар, уже спускалась в сторону моря небольшая флотилия мелких военных судов. Были там и «окованные» — суда для дальних плаваний, с деревянным корпусом, обшитым металлическими листами, — и небольшие патрульные боты, предназначенные в основном для каботажного плавания вдоль европейских побережий. Но все они, как одно, шли под всеми парусами, с развернутыми вымпелами и флагами. Толпа на набережных ликовала, ленты серпантина взмывали высоко в небо и дождём падали в реку.

К тому моменту мистер Руперт Деверокс пробыл в должности премьер-министра почти двадцать лет. Его магические способности были весьма посредственными, зато он был выдающимся политиком и держался у власти за счёт того, что искусно стравливал своих коллег. Его несколько раз намеревались свергнуть, но его эффективной шпионской сети почти каждый раз удавалось отловить заговорщиков прежде, чем они успевали что-нибудь предпринять.

Мистер Деверокс с самого начала понимал: власть его во многом основывается на том, чтобы сохранять дистанцию между собой и своими подчиненными в Лондоне. А потому он перенес свой двор в Ричмонд, расположенный милях в десяти от центра столицы. Старшие министры еженедельно посещали его для консультаций, сверхъестественные посланцы переносили туда-сюда доклады и приказы, так что премьер-министр был в курсе всех событий. И в то же время он имел возможность удовлетворять свою склонность к роскошной жизни, чему уединенное, уютное расположение ричмондской резиденции способствовало как нельзя более. Помимо всех прочих удовольствий, мистер Деверокс питал подлинную страсть к театру. В течение нескольких лет он поддерживал знакомство с ведущим драматургом своего времени, Квентином Мейкписом, джентльменом, исполненным бесконечного энтузиазма. Мейкпис регулярно посещал Ричмонд и давал частные представления для премьер-министра.

По мере того как мистер Деверокс старел и силы его убывали, он все реже выезжал из Ричмонда. А если он и выбирался в Лондон — устроить ли смотр войскам, отбывающим на континент, или побывать на театральной премьере, — его неизменно сопровождал отряд телохранителей, набранных из волшебников девятого уровня, и батальон хорл на втором плане. Особенно большие предосторожности принимались со времен заговора Лавлейса, когда мистер Деверокс едва не погиб. Его паранойя разрасталась, точно сорняки на компостной куче, оплетая и заражая всех, кто ему служил. Ни один из его министров не чувствовал себя в безопасности: они страшились и за свою должность, и за свою жизнь.

Вымощенное щебенкой шоссе миновало несколько деревень, разбогатевших под покровительством мистера Деверокса, и наконец привело их в сам Ричмонд — скопление благоустроенных коттеджей, разбросанных по ровному лугу среди дубов и каштанов. На том краю луга виднелась высокая кирпичная стена с узорчатыми чугунными воротами, защищенная множеством заклятий. За воротами начиналась короткая тисовая аллея, которая вела во двор кирпичного замка Ричмонд-Хауз.

Лимузин развернулся и замер у парадного крыльца. Четверо лакеев в алых ливреях выбежали на крыльцо, чтобы помочь приехавшим выйти из машины. Несмотря на то что на дворе был ясный день, над входом горели яркие фонари и высокие окна первого этажа весело светились. Где-то вдали нежно и печально заиграл струнный квартет.

Однако госпожа Уайтвелл не спешила подать лакеям знак отворить дверцы машины.

— Там будут все министры, — сказала она. — Мне нет нужды учить вас, как себя вести. Несомненно, мистер Дюваль будет сегодня особенно враждебен. Он сочтет сегодняшний инцидент прекрасной возможностью добиться серьёзных преимуществ. Нам обоим следует быть начеку.

— Да, мэм.

— Не подведите меня, Джон!

Она постучала в окошко. Слуга бросился к машине и распахнул дверцу. Госпожа Уайтвелл и Натаниэль вместе поднялись по невысоким каменным ступеням и вступили в холл замка. Здесь музыка звучала громче, лениво струясь среди тяжелых портьер и восточной мебели. Временами она накатывала волной и тотчас вновь затихала. Казалось, источник звука где-то рядом, однако музыкантов было не видать. Впрочем, Натаниэль и не рассчитывал их увидеть. Сколько раз он ни бывал в Ричмонде, тут всегда играла такая музыка. Она словно бы следовала за тобой, куда бы ты ни шёл, постоянно подчеркивая прелесть замка и его окрестностей.

Лакей провел их через анфиладу роскошных покоев, и вот наконец они миновали высокую белую арку и вступили в длинный, просторный, озаренный солнцем зал. Очевидно, то была оранжерея, пристроенная к дому. По обе стороны тянулись бурые клумбы, аккуратные, пустые и чинные, усаженные замысловато подстриженными розовыми кустами. Там и сям незримые садовники разравнивали землю граблями.

Воздух в оранжерее был тёплый и неподвижный, под потолком сонно покачивался веер. Внизу, на низеньких тахтах и кушетках, расставленных полукругом, восседали премьер-министр и его свита. Они прихлебывали кофе из крошечных византийских чашечек и слушали жалобы чрезвычайно толстого мужчины в белом костюме. Когда Натаниэль его увидел, у него засосало под ложечкой: это был Шолто Пинн, в одночасье лишившийся своего магазина.