– Тебе не идет такой цинизм.

– Это не цинизм, это правда жизни. Быт съедает людей заживо, а я художник – я другая. Не хочу так жить, понимаешь?

Ее полные боли глаза посмотрели на Грея в упор, и он кивнул, убедившись, что она сознательно делает выбор. Он сам ненавидел бытовуху, не понимал, почему люди погружаются в нее с головой, ведь жизнь настолько богаче. Хотя они оба понимали, что по родным она будет скучать. По всем, кого знала.

– А Семь миров? – все же спросил он.

– Думаешь, Ксеар позволит мне что-то там менять? – со смешком спросила она.

Грей снова кивнул, признав поражение: художник, однажды вкусивший сладость такого творчества, отказаться от него не захочет. Он бы и сам уже не хотел возвращаться в чей-то чужой мир – долго думал бы, во всяком случае.

– Хорошо. Ты остаешься. Но если ты еще раз посмеешь хоть что-то изменить в моем мире без моего согласия…

Глаза Ашки широко раскрылись от того, что он повысил голос, и Грей оборвал себя на полуслове. По двум причинам: во-первых, она все и так поняла, а во-вторых, он так и не придумал, чем ей пригрозить.

Он встал, чувствуя на себе ее взгляд. Она задрала голову и счастливо улыбалась ему:

– Я люблю тебя. Ты ведь позволишь мне открыть солнце?

Грей улыбнулся ей в ответ и посмотрел на небо, сощурившись. И медленно улыбнулся:

– Если будешь хорошо себя вести.

.