– - Чем могу служить, пане?

– - Пане-то пане, -- говорю, -- а честные люди у нас так не поступают!

– - Вы это про кого, -- говорит, -- про себя или про меня?
– - а сам ядовито этак ухмыляется.
– - Позвольте, -- говорит, -- узнать, выделили вы братца вашего дочку, княгиню Курбскую.

– - Выделил, -- говорю, -- а то как же.

– - И до последнего, -- говорит, -- гроша?

– - Самая малость, -- говорю, -- только за мной ос-талася.

– - А сколько, позвольте спросить?

– - Это, батенька, -- говорю, -- до тебя не касается: семейное наше дело.

– - Стало, все же не исполнили нашего уговора? А я, -- говорит, -- в своем слове тверд: выпросил свободный торг не токмо вам с братцем, но и всем вашим землякам...

– - И иноземцам тоже! Благодарю покорно! Удружил!

– - Да уж коли я вам, русским, такую льготу выхлопотал, так как же, -- говорит, -- было мне забыть моих родичей, поляков и добрых соседей, литовцев? А тут, -- говорит, -- подоспел еще посол аглицкий, стал требовать того же для своих; как отказать? Да все это, -- говорит, -- вам, русским же, впрок.

– - Как так?

– - А так, мол, что все иноземные товары у вас станут с сего времени дешевле.

– - Да нам-то с братом, -- говорю, -- один убыток!

– - Не убыток, -- говорит, -- а польза: наш добрый польский король Сигизмунд даст вам, поверьте, такие же широкие льготы в нашем царстве Польском. Пожалуйте, тогда пане, торговать к нам, милости просим!

– - Нет, каков гусь? Надо мною же ведь еще издевается! Плюнул я, да и спину повернул. Как же, пойду я еще торговать к ним, разбойникам, чтобы и шкуру-то последнюю содрали!

Прогостив в Марусине с неделю, Биркины собрались опять восвояси. Нового гостя из Белокаменной Курбские дождались не ранее, как на Масляной неделе следующего 1606 года. То был юный почитатель Курбского Бутурлин.

Состоя при Басманове, успевшем, в свою очередь, сделаться ближайшим из всех русских советников молодого царя, Бутурлин смотрел на последнего глазами своего патрона и восхищался всякой новинкой при царском дворе. Так он не мог нахвалиться новым дворцом, где стены были сплошь в персидских шелковых тканях, полы в персидских же коврах, окна разувешены занавесями, а печи сложены из разноцветных изразцов, с серебряною вокруг каждой печи решеткой; двери -- резные, дубовые, с позолоченными замками; вместо прежних скамей, везде позолоченные стулья с бархатными сиденьями. В столовой же палате и сенях, по всем углам, большие мраморные истуканы, изображающие, слышно, древних богов и мудрецов греческих и римских. Под стать всему новому убранству и прислуга дворцовая была наряжена уже не в народное русское платье, а в венгерское. Точно также и стража царская, которую называли "драбантами", была вся иноземная. Состояла она из трех дружин, по сто человек в каждой, под началом трех особых капитанов: француза Маржерета, англичанина Кноустона и шотландца Вандемана. Маржеретовские воины были в красных бархатных с парчою плащах, Кноустонские же и Вандемановские в сине-багровых (фиолетовых) полукафтанах, одни с зелеными, другие с красными бархатными лацканами, и все-то ребята рослые, здоровенные, все с большущими блестящими алебардами -- загляденье, да и только! Понятно, и жалованье двойное; зато они за царя Димитрия в огонь и в воду.

Курбский слушал молча, насупив брови, очевидно, не разделяя увлечения легкомысленного юноши.

– - Ну, а русским людям как живется теперь при дворе против прежнего?
– - спросил он.

– - Живется им тоже вольготней и веселее, -- отвечал Бутурлин.
– - За столом всякий день музыка да песни; после стола никто и не помыслит почивать: либо какое дело, либо безделье.

– - Но в боярской думе государь все же бывает?

– - А как же: ни единого разу еще, почитай, не пропустил. Прослушает сперва, как бояре промеж себя судят да рядят; а потом говорит им: "Столько часов вы, люди добрые, бьетесь, и все без толку; а дело-то чего проще". И что же ведь? Сразу решит, как должно. Станет говорить, так где и слова-то берутся? Говорит складно, вразумительно, как по-писанному. На все-то у него примеры из жизни других народов. Бояре, знай, ушами только хлопают, брады уставя, и диву даются. "Вот погодите, -- говорит, -- буду посылать и ваших детей в чужие края поучиться уму-разуму -- спасибо еще скажете".

– - Что же, дело хорошее, хорошее дело, -- не мог не одобрить Курбский.
– - Лишь бы из-за чужих народов своего не забывал.

– - О! Государь радеет об нем ежечасно. По средам и субботам сам просителей принимает на крыльце.

– - Всех без разбора?

– - Всех как есть: приходи с челобитной последний хоть нищий -- и тому нет отказу. Судьям же и приказным, дабы не прижимали бедного люда, строго настрого наказано вершить дела без посулов (взяток). А чтобы самому ему еще ближе познать свой народ, перерядится, бывало, в простое платье, да сам-друг с Басмановым и ходит себе по городу, заговаривает с прохожими, заглядывает в лавки, в аптеки... Взял он это в пример, сказывал Басманов, с какого-то сказочного царя арабского, что ли...

– - С калифа Гаруна-аль-Рашида, -- пояснила Маруся, которая, живя в Самборе при панне Марине Мнишек, имела случай познакомиться там со сказками "Тысяча и одна ночь".

– - А вот что скажи-ка мне, Андрей Васильич: заходит ли государь по-прежнему и к своей матушке-царице?

– - Как улучит только свободное время, так сейчас и к ней. И всякий-то раз, как побывает этак у нее, становится будто еще доступнее, ласковее.

– - Что значит мать родная! Но ты говорил все про дело; а безделье-то у него какое?

– - Безделье тоже все благородное: то конское ристалище, то охота псовая, либо соколиная, то медвежья травля: нарочито мы для сего из аглицкой земли особых собак даже выписали -- догов; а травим у себя же, на дворцовом заднем дворе, больше все по воскресным дням. Раз же, в селе Тайницком, государь велел спустить с цепи медведя-страшилище, да сам и пошел на него с рогатиной.

– - Один? Вот бесстрашный! А бояре-то как допустили?

– - Басманов и то было выскочил вперед; да государь на него как прикрикнет: "Отойди, Петя, не мешай!" Глядь, с одного удара и порешил зверя, а у самого хоть бы царапинка. Но все эти забавы ничто перед воинской потехой.