– - Простите, пани гофмейстерина, -- вступилась опять неугомонная фрейлина, -- но для царицы и нас везде отводили самые чистые дома. Раз только ведь, и то случайно во время грозы, когда вы так перепугались, царица, ради вас же, велела остановиться в одной бедной деревушке...

– - Где не нашлось для нас даже ни яиц, ни молока!
– - с неудовольствием перебила несносную болтушку панья Тарло.

– - А почему не нашлось? Вы не помните разве, чем извинялись перед нами бедные крестьяне?

– - Чем?

– - Да тем, что у них три года подряд был неурожай и на всю деревню осталось всего-навсего с десяток кур да одна корова; но наши же польские послы с своим конвоем перерезали и тех кур и ту единственную корову.

От такой легкомысленной откровенности ее подчиненной лицо гофмейстерины разгорелось, сквозь накладной румянец, благородным негодованием. Но в это самое время, на счастье фрейлины, к карете их подъехал муж гофмейстерины, пан Тарло. Приятно перегнувшись с седла к открытому оконцу кареты, он обратился к Марусе с небрежною вежливостью, значительно поводя своими огнисто-черными, как тлеющие уголья, глазами:

– - Падам до ног наияснейшей княгини Курбской! Давно не имел счастья -- с тех самых пор, в Жалосцах,, у Вишневецких, изволите помнить?

– - Когда я была еще купеческой дочкой, а муж мой простым гайдуком?
– - досказала Маруся, вся вспыхнув.
– - Как же, прекрасно помню; а также и то, как он из-за меня проучил одного ясновельможного нахала.

Теперь очередь побагроветь была за паном Тарло.

– - Да, у почтеннейшего супруга вашего сила настоящего гайдука, даже мясника, отдаю ему полную честь!
– - отпарировал он ее удар с нескрываемою колкостью.
– - Будь у него только побольше рыцарского духа...

– - Как у вас, не правда ли? Он, впрочем, теперь совсем поправился от болезни и опять к вашим услугам.

– - Что, что такое, Эвзебий?
– - заволновалась панья Тарло.
– - Ты хочешь драться с князем Курбским?

– - У нас с ним старые счеты...
– - отвечал пан Эвзебий, но далеко не таким уже вызывающим тоном.
– - Я, впрочем, не злопамятен и, пожалуй, готов простить.

– - Муж мой вовсе не нуждается в вашем прощении!
– - воскликнула Маруся, увлеченная своим гневом.
– - Если же я передам ему теперь эти ваши слова, то...

– - Не сердитесь, пожалуйста, дорогая княгиня!
– - поспешила прервать ее панья Тарло.
– - Я отвечаю вам за Эвзебия! Он у меня смирен, как комнатная собачка...

– - Однако, милая Бронислава!
– - запротестовал ее муж, -- сравнивать польского рыцаря с собачкой...

– - Но в золотом наморднике!
– - пояснила с важностью все та же фрейлина, переглядываясь со своей товаркой, и обе разом фыркнули.

Марусе при этом пояснении пришло на память, что пан Тарло, нуждавшийся всегда в деньгах, женился ведь на немолодой уже панне Брониславе Гижигинской единственно из-за денег, -- и весь гнев ее испарился, как дым.

– - Успокойтесь, пани гофмейстерина, -- сказала она, сдерживая свою веселость.
– - Собачки в наморднике никто не тронет, сколько бы она ни лаяла.

Пан Тарло позеленел от злости, но, не решаясь вновь задирать, презрительно скорчил лишь губы, хлестнул коня и ускакал вперед.

Вслед за тем торжественный поезд вступил в Кремль, где был встречен таким громогласным салютом пятидесяти барабанщиков и пятидесяти трубачей, что панья Тарло зажала себе уши.

– - Иезус, Мария! Да это не музыка, а какое-то мычанье коров! Но куда это, смотрите-ка, везут царицу? Вон и сам царь поджидает ее на крыльце. Неужто это царский дворец? Точно монастырь...

– - Да, это Вознесенский монастырь, где живет царица-матушка, -- отвечала Маруся.
– - Она, слышала я, приютит у себя молодую царицу до ее свадьбы по православному обряду.

– - И мы должны будем жить с нею также в русском монастыре? Нет, это невозможно! Я не согласна!

В согласии паньи Тарло, впрочем, не было и надобности: для нее с ее фрейлинами были отведены уже особые покои в новом дворце; к невесте же царской в монастырь была допущена только прежняя ее любимая фрейлина православного закона, любимица и царицы Марфы, Маруся Курбская.

Глава двадцать вторая

ЦАРИЦА РУССКАЯ ИЛИ ПОЛЬСКАЯ?

Пять дней уже Маруся жила в Вознесенском монастыре безотлучно при царской невесте Марине. Странное существо, право, была эта Марина! Когда будущая свекровь ее, царица Марфа, наотрез запретила патерам латынского закона вход к ней, будущей царице русской и точно так же самой ей не дозволила присутствовать, даже в Троицын день, при католическом богослужении в молельне, устроенной на квартире гофмейстерины, паньи Тарло, Марина рвала и метала, не принимая никаких резонов от царицы Марфы, так что между ними произошла серьезная размолвка. А между тем, к Марусе, русской и православной, она воспылала прежней дружбой; по целым часам могла она болтать с нею о Кракове и Самборе, и с видимым удовольствием рассказывала ей о своих недавних еще сумасбродных выходках. Особенно хохотала она при рассказе своем о том, как, однажды, по окончании охоты, все участники сошли с коней, чтобы усесться за обеденный стол, накрытый под деревьями, а она, разогнав коня, перескочила через стол, так что все ахнули.