Между тем на площади перед дворцом народ бушевал по-прежнему. Кипящим, неутоленным еще страстям его нужен был какой-нибудь исход. Как только новоявленные защитники Маруси показались на главном крыльце, на них обратилось всеобщее внимание; когда же те крикнули сверху, что в сыскном приказе томятся безвинные жертвы самозванца и что следовало бы выпустить бедняг оттуда -- предложение было встречено с сочувственным исступлением:

– - Выпустить всех! В приказ! В приказ!

Народные волны шумно покатились в сторону сыскного приказа. Против могучего прибоя этих волн не устояли ни замки, ни затворы. Пока Маруся, сопровождаемая казачком, спустилась с крыльца и с трудом стала пробираться сквозь плотную толпу к месту заключения своего мужа, кого-то уже выносили оттуда на носилках, выносили ликуя, как триумфатора.

– - Да это он, наш князь!
– - радостно возвестил Петрусь.

Из груди молодой госпожи его вырвался крик безумного счастья.

– - Слава, слава Богу! Пропустите меня к нему, пропустите: это муж мой! Ты жив, Миша?

Да он ли это еще, полно? Это богатырское, но неподвижное тело с повисшими, как плети, руками, это впалое, страдальческое лицо, этот потухший взор!

– - Владычица! Что они с тобою сделали... Рыдания заглушили ее слова.

– - Это ты, Маруся?
– - послышался слабый голос несчастного.
– - А царь? Что с ним?

– - Молчи! Не говори!
– - шепнул ей казачок, недаром опасавшийся, что Курбский выдаст перед бунтовщиками свою неостывшую еще привязанность к Димитрию.

Но, как бы в ответ на вопрос, со стороны дворца донесся в это время торжествующий рев -- рев словно целой стаи диких зверей.

– - Знать, расправляются с расстригой!
– - со злобным смехом заметил кто-то из окружающей черни.

– - Несите меня туда! Скорее, скорее!
– - заторопил Курбский.

Наклонясь к самому уху мужа, Маруся шепотом умоляла его не губить себя.

– - И дать погубить того, кому я всем обязан?
– - возразил Курбский.
– - Скорее, любезные, скорее!

Но судьба Димитрия была уже решена. Навстречу им двигалась омерзительная процессия: несколько оборванцев несли, в виде трофея, маски, найденные ими во дворце от назначенного на другой день маскарада, и орали во все горло:

– - Смотрите, православные: вот бесовские хари, которым он молился!

Один отчаянный, бренча на балалайке, отплясывал тут же на ходу трепака; а за ним такие же озверевшие люди волокли по земле два обезображенных, окровавленных трупа: Димитрия и Басманова.

[]

Курбский со сверхчеловеческим усилием приподнялся на носилках.

– - Злодеи!
– - крикнул он, и глубокое негодование придало его голосу почти прежнюю звучность.
– - Мало, что вы его убили -- вам надо еще надругаться над его мертвым телом!

– - А! Ты тоже, значит, из их братии?
– - заревел на него один из безумцев и увесистой палицей с такой силой хватил его по лбу, что носильщики не могли сдержать своей ноши.

Маруся с воплем накинулась на поверженного, чтобы своим телом защитить его от дальнейших истязаний. Но никому не было уже дела до нее и до ее мужа.

– - Вперед на Лобное место!
– - раздалась команда, и ужасная процессия двинулась далее...

...На следующий только день, благодаря ледяным примочкам, беспрестанно накладываемым на голову, Курбский в первый раз открыл опять глаза. Лежал он на своей собственной постели, в доме Биркиных; у изголовья его стояли с озабоченными лицами Маруся и лекарь Бенский, а в ногах -- Степан Маркович.

– - Очнулся!
– - прошептала Маруся, и на ресницах ее проступили опять слезы -- уже слезы радости.
– - Ты узнаешь меня, Миша?

Венский сделал ей знак, чтобы она отошла вон и не беспокоила больного расспросами, а сам приложил ладонь к его сердцу. (Взять его за пульс он не решался, чтобы не причинить напрасной боли его поврежденной руке).

Курбский точно не слышал даже вопроса жены и, вообще, не пришел еще в себя; взор его неопределенно блуждал кругом, пока не остановился, наконец, на лице врача.

– - Это вы, Бенский?
– - прошептал больной.
– - Но отчего здесь так светло, будто от солнца?

– - Оно и светит сюда, -- отвечал Венский.
– - Вы, князь, ведь уже не в темнице, вы у себя дома. Вас освободили.

– - Освободили? Так это не был сон?

– - Нет, дорогой мой, нет, это не сон!
– - подхватила тут Маруся, быстро подходя к мужу.
– - Я с тобой, а вот и дядя Степан... Степан Маркович, в свою очередь, начал было выражать свое удовольствие, но Курбский едва взглянул на него, не выказал и особенной радости, что видит опять Марусю. Его занимала, казалось, одна только мысль.

– - Так, стало быть, правда что царь Димитрий убит?
– - спросил он.
– - Да что же вы все молчите? Отвечайте!