Глава двадцатая

СУД ПРАВЫЙ И СКОРЫЙ

"Гришука и Данилу судить будут!" -- понял вдруг Курбский, и сердце в нем захолонуло.

И точно: вот идет пан есаул, а за ним, под конвоем пушкаря и двух простых казаков, оба заключенника. Данило выступает смело, оглядывает вызывающе своих товарищей судей, как бы говоря:

"Ну, что же, и судите! Пощады просить не стану".

На мальчике же лица нет; он глубоко-глубоко опустил голову и рад бы, кажется, сквозь землю провалиться.

– - Подойди-ка сюда, хлопче, подойди!
– - подозвал его старик-кошевой скорбно жестким тоном.
– - Чего очи в землю утопил? Смотри прямо в очи, коли говорят с тобой, ну!

Гришук поднял взор. Сколько трогательной стыдливости, сколько горького чувства было в этом увлажненном, умоляющем взоре! И окаменевшее сердце Самойлы Кошки дрогнуло; как бы чураясь от злого наваждения, он замахал на Гришука руками:

– - Господи, помилуй! Катруся! Аль из могилы встала?

Мальчик не тронулся с места и прошептал побелевшими губами.

– - Нет, батечку, мама лежит в могиле и николи уже не встанет. Но я на нее, сказывают, с лица очень схожа, как была она дивчиной.

– - Так ты... ты -- дочка моя, Груша?

Старик простер к ней руки и зашатался. Дочка рванулась к отцу навстречу и подхватила его в объятья.

– - Таточку, батечку любый, милый! Узнал меня, узнал!

Она прижалась к нему, припала на грудь его головкой, как птенчик под крыло наседки; а он, в порыве внезапно пробудившегося родительского чувства, гладил ее по щекам, по волосам, говорил непривычным расслаблено нежным голосом:

– - Голубонько ты моя! Дитятко риднесенько!

Ни отец, ни дочь не замечали, что небывалое на Запорожской Сечи зрелище -- появление на войсковой раде молоденькой дивчины, да еще переряженной в хлопца -- переполошило все присутствующее войско. Кругом пробежал угрожающий ропот, а сечевые батьки сбились снова чупрынями в кучу. Тут представитель их, Товстопуз, махнул шапкой в знак того, что хочет опять говорить.

– - Угодно вам, детки, еще стариков послушать?

– - Угодно, угодно! Говори, батько!
– - пронеслось со всех сторон.

– - На Сечи семейных казаков нема; таков закон стародавний, а кошевой атаман всей Сечи пример. И у пана Самойлы Кошки досель ни жинки, ни деток якобы нема, и был он у нас старшим, был бы им и впредь. Но теперя-то, как признал он сейчас при всей раде свою дытыну, можно ль ему быть старшим, оставаться жить на Сечи?

– - Не можно, никак не можно!

Товстопуз обернулся к отставленному кошевому:

– - Слышишь ли, пане, решение рады?

Кошка на этот раз и губ не раскрыл. Он взял только за руку Грушу, чтобы удалиться вместе с ней. Но тут вмешался судья Брызгаленко:

– - Ты-то, дивчина, годи! С тобою счеты еще не покончены. Но допрежь того нужно нам нового кошевого. Так что же, паны молодцы! Кого вы заместо пана Кошки кошевым поставите: Лепеху или Реву?

– - Реву, Реву, Реву!
– - загремело кругом, и имя Лепехи было в конец заглушено.

– - Стало, Реву? Быть же Семену Реве до Нового года кошевым атаманом!
– - провозгласил Товстопуз.
– - Нут-ка, детки приведите-ка сюда нашего нового пана принять булаву.

Казалось, будто Реве до крайности не хотелось принять войсковую булаву: вытащенный "детками" из своего куреня, он всеми силами от них отбивался.

– - Иди, вражий сын, пановать над нами! Ты нам пан и батька!
– - орали "детки", продолжая тянуть его за руки, тузить кулаками во что ни попало: в бока, в спину, в шею.

– - Помилуйте, паны молодцы! Где уж мне пановать над вами!
– - возражал Рева, задыхаясь от их не в меру усердных тумаков и подзатыльников.

– - Нечего, братику, нечего! Ровно как бык ведь перед убоем упираешься!
– - сказал Товстопуз, когда нового кошевого приволокли наконец на место.
– - Вот тебе войсковая булава.

– - Благодарствуйте, панове! Дай вам Бог здоровья! Но у меня о том николи и думано не было...

– - Ну, ну, не отлынивай!

– - Да право же, панове, сия булава не про меня... И он рванулся назад, как бы собираясь улизнуть.

Но несколько дюжих кулаков толкнули его опять вперед:

– - Куда, куда! Бери, коли дают!

Рева, как требовал того обычай, вторично еще отказался и уже на третий раз принял булаву.

– - Честь новому кошевому атаману!
– - приказал судья довбышу, и победоносная дробь литавр возвестила запорожскому войску об окончательном выборе нового начальника.